Лозунг «Жить, работать и бороться как в окружении» во многом определяет сегодняшнюю жизнь в Албании, внешнюю и внутреннюю политику Албанской партии труда. Стремление руководителей уберечь страну от «тлетворной буржуазной идеологии и ревизионизма», от частых пересмотров собственной истории и собственного опыта, от социально-экономических и политических «пороков» и язв», порождаемых «капитализмом и ревизионизмом», воплощается в различных областях экономики, во внутренней и внешней политике страны «истинного «социализма, в повседневной жизни албанцев.

Албания, длительное время получавшая значительную экономическую помощь от СССР и других стран СЭВ, а также от КНР, во второй половине 70-х годов провозгласила политику отказа от иностранных кредитов и другой помощи, угрожающей, как считают в Тиране, экономической и политической независимости «государства диктатуры пролетариата». Ценой огромных материальных, финансовых, трудовых усилий, нередко 14-16 часового рабочего дня, Албания оказалась в состоянии преодолеть трудности, обусловленные прекращением сотрудничества с соцстранами. Усилив экономическую и политическую централизацию, подчинив все наличные средства и ресурсы делу «выживания в окружении», максимально используя научно-техническое сотрудничество со многими странами (которое никогда не прерывалось), жестоко карая за некомпетентность, халатность, бюрократизм и тем более за «мелкое» воровство (уже не говоря о «крупном»), Албания смогла обеспечить экономическую и политическую стабильность и самостоятельность, сравнительно высокие темпы роста валового национального продукта (в 80-х годах - 10-15 процентов в год).

Уже с начала 80-х за счёт национального производства полностью удовлетворяются потребности в зерне (урожайность пшеницы в 80-х годах - до 42 ц/га), мясомолочных продуктах, одежде и обуви, медикаментах, многих предметах длительного пользования. Нефтехимические, металлургические, деревообрабатывающие и другие предприятия, созданные в 70-80-х годах, на 80-90 процентов обеспечивают страну чёрными и цветными металлами, алюминием, сельхозтехникой, автомобилями, многими видами энергетического и промышленного оборудования, нефтепродуктами, удобрениями, стройматериалами, электровозами, вагонами...

Приняв за основу советский опыт индустриализации промышленности и коллективизации сельского хозяйства, используя богатые природные ресурсы (хром, медь, бокситы, нефть и газ, железо-никелевая, цинковая и марганцевая руды и др.), с небольшим по численности (3,2 млн. человек в 1988 году), но самоотверженным и трудолюбивым населением албанское руководство проводило и проводит курс на создание полностью самообеспечивающейся экономики, на расширение экспорта не за счёт сырья, а полуфабрикатов и готовых изделий.

Конечно, небольшая численность и потребительская неискушённость населения в определённой мере сдерживают «потребительскую» направленность экономики, а самоустранение по политическим мотивам от мировой экономической интеграции, идеологизация внешнеэкономических связей вряд ли положительно влияют на экономику, научно-технический прогресс Албании.

Тем не менее, успехи налицо: страна, не имевшая до середины 70-х годов чёрной металлургии, ныне производит более 50 видов стали и 80 - проката. Страна, «не ведавшая» собственного железнодорожного машиностроения до 80-х годов, первые железные дороги, в которой появились лишь в конце 50-х годов, ныне вывозит рельсы, некоторые виды грузовых вагонов. Электрифицированная до середины 50-х годов лишь на 20 процентов территории за счёт небольших дизельных ТЭС, Албания ныне экспортирует электроэнергию в НРБ, СФРЮ, Грецию, Румынию, располагает крупными ГЭС на Балканах, развивает биоэнергетику, геотермальную и солнечную энергетику. Страна, в которой до 50-х годов около 80 процентов населения было неграмотным, стала обществом всеобщей грамотности не только албанцев, но и проживающих в Албании греков, сербов, черногорцев, македонцев, турок; имеет два университета, десятки вузов и исследовательских институтов, обучает студентов из ряда стран Азии, Африки, Латинской Америки.

Если раньше население республики считалось обречённым на вымирание вследствие многочисленных 6олезней, эпидемий, отсутствия системы здравоохранения, то ныне она имеет самый высокий уровень рождаемости в Восточной Европе - 33 человека на 1 тысяч жителей и минимальный смертности - 6 человек на 1 тысячу жителей. Среднемесячная зарплата рабочих и служащих составляет 730-750 леков (1970 г. - 650 леков), плата за квартиру, построенную в госсекторе, - 10-15 леков, в кооперативном секторе - 25-30 леков. (По курсу Госбанка ССCP - 1989 г. - 100 леков составляют 12 рублей.) Проработавшие на одном предприятии не менее 15 лет имеют право на ежегодную бесплатную путёвку на курорты (с 50-процентной скидкой членам семьи), оплачивают только 50 процентов стоимости лекарств; цены на медикаменты снижаются один раз в 3-4 года. Трудящиеся, школьники, студенты пользуются бесплатным питанием по месту работы или учёбы, школьная форма и учебники также бесплатные. Студентам выплачиваются стипендии имени В. Ленина, И. Сталина. Э. Ходжи (Э. Ходжа - Первый секретарь ЦК АПТ с 1941 по 1985 год.) Рабочие и служащие к месту работы и обратно доставляются государственным (ведомственным) транспортом по льготным тарифам. Ежегодный оплачиваемый трёхнедельный отпуск (до середины 80-х годов - двухнедельный) большинство трудящихся проводят на курортах «семейного типа».

Мужчины имеют право выхода на пенсию в 65 лет; женщины - в 60 лет. В случае кончины одного из супругов членам семьи в течение года выплачивается ежемесячная зарплата (или пенсия) умершего. При рождении первого ребёнка женщина получает 10-процентную прибавку к зарплате, второго - 15-процентную, при этом оплачиваемый (в сумме месячного заработка и доплат) отпуск по рождению и уходу за ребёнком составляет 2 года (в том числе послеродовой полтора года); в случае потери кормильца женщина в течение трёх лет получает 125 процентов своей зарплаты.

Браки с иностранцами запрещаются. С 1986 года исключение делается для «соратников и соратниц по борьбе с империализмом и ревизионизмом».

Примечательно, что в Албании ещё в 60-е годы был полностью отменён подоходный налог, а с 1984 года наполовину уменьшен налог на холостяков и малосемейных. Ежегодно летом, по примеру «сталинского», как его называли, снижения цен в нашей стране, в НСРА снижаются розничные цены на многие потребительские товары в среднем на 5-15 процентов.

Но есть, как говорится, и обратная сторона медали. Трудящимся не разрешается иметь в личном пользовании предметы «буржуазной роскоши» автомобиль, рояль (правда, пианино можно), видеомагнитофон, «нестандартную» по размерам и «рекомендованным» типам застройки дачу, сдавать жилплощадь частным лицам (последнее возможно по «специальному временному» разрешению). Коротковолновые радиоприёмники и радиолы не производятся, а владение импортными запрещено.

Госхозы не имеют права реализации сельхозпродуктов на рынках; кооперативные хозяйства могут реализовать эти продукты по ценам, превышающим государственные только на 10-20 процентов, причём государственные цены имеют «сезонные» колебания, варьируются в зависимости от качества продукции. Некоторые продовольственные товары (хлеб, молочные, мясные продукты, шерсть, оливки, ягоды, чай и др.) вообще запрещено продавать на рынках. Государство, часто повышая закупочные цены, способствует уменьшению рыночной торговли продовольствием.

В Албании очень мало иностранных журналистов, несмотря на то, что НСРА поддерживает дипломатические и торговые связи с 95 государствами. Максимальный срок пребывания иностранцев (не дипломатов) в стране - три недели, и то им разрешено посещать лишь немногие города и районы. Подобные ограничения, правда, не распространяются на представителей «борющихся против империалистов и ревизионистов «партий» и движений», наоборот, их визиты всячески приветствуются, широко освещаются в прессе, по радио и телевидению.

Перечень «табу» этим не исчерпывается. Длинные волосы, джинсы и узкие брюки, импортные юбки, косметика, «буржуазно-ревизионистские» фильмы, рок-музыка, джаз и т.п. - всё это безоговорочно запрещено. Известны многочисленные случаи, когда приезжих иностранцев, даже если они «искренние друзья» и «истинные коммунисты», не церемонясь, прямо в аэропорту направляют к парикмахерам или в «срочное» ателье. Сопротивляющихся отсылают обратно...

Комментарий, как говорится, излишни. Вероятно, самолёту с В. Леонтьевым или А. Пугачёвой на борту не разрешили бы не то что приземлиться, но даже пролететь над территорией страны...

Тем не менее, времена меняются. Албания, хотя бы по экономическим причинам, заинтересована в расширении международных связей. Она активно участвует в международных выставках и ярмарках, развивает торговые, научно-технические связи, поощряет иностранный туризм.

Хочется сказать ещё вот о чём. В стране, как и прежде, уделяется неослабное внимание пропаганде опыта социалистического строительства в СССР до 1956 года, изучению практики народно-демократических преобразований в странах Восточной Европы (кроме СФРЮ, считающейся с 1948 года страной «классического ревизионизма»), Китае, Корее, Вьетнаме, на Кубе. В Тиране считают, что если до 1956 года была только одна «ревизионистская» партия и страна - Югославия, то после 1956 года «ревизионистами» оказались все восточноевропейские страны «во главе» с СССР. С 1978 года к числу «социал-империалистов и предателей марксизма-ленинизма» стали относить и Китай. Албанию, Кубу, Вьетнам и КНДР в Тиране называют подлинно социалистическими странами.

В то же время НСРA поддерживает торгово-экономические связи со странами СЭВ, членом которого она являлась до 1961 года; с 1984 года возобновлена торговля с КНР.

Резко отрицательно относятся в Албании к политическим и экономическим реформам в СССР, КНР, странах Восточной Европы. Руководители НСРA именуют многочисленные нововведения «укреплением государственно-бюрократического капитализма», «изменой марксизму-ленинизму», «дальнейшим политическим и экономическим разложением социализма». Забастовки шахтёров в СССР названы «классовой борьбой пролетариата против бюрократов-капиталистов», события в Пекине - «переходом ревизионистов к военно-полицейской диктатуре». Не менее категорично Тирана высказывается и в отношении «гласности», которая «сориентирована против Сталина - великого продолжателя дела Маркса, Энгельса и Ленина. Такая направленность «гласности», по мнению Тираны, объясняется стремлением «верхов» заслужить «похвалу империалистов «замалчивать методичное разрушение социализма в СССР и восточноевропейских странах после 1953 года».

В Албании переиздаются на разных языках произведения Маркса, Энгельса. Ленина, Сталина, классиков русской и советской литературы. Создана комиссия по организации празднования 110-летия со дня рождения И. Сталина. Его именем названы два города.

В 1952 году в Тиране открыт Музей Ленина и Сталина, в 1961 году Э. Ходжа потребовал передать Албании гроб с телом Сталина для последующего установления его в мавзолее в Тиране. Годовщины Октябрьской революции, дни рождения и кончины Ленина, Сталина, Ходжи отмечаются по всей стране. В день похорон В.М. Молотова (12.11.1986) в НСРА был объявлен траур.

Не менее любопытно и то, что радио Албании, например, в передачах на русском языке называет Н. Андрееву и И. Щеховцова «истинными патриотами Родины Великого Октября, принципиальными защитниками героической истории социализма». Ежедневно радио- и телепрограммы завершаются трансляцией «Интернационала».

Нельзя не сказать и о переиздании в НСРА известных Постановлений ЦК ВКП(б) «Об опере «Великая дружба», «О журналах «Звезда» и «Ленинград».

Министр иностранных дел НСРА Р. Малиле «шокировал» тележурналиста из СФРЮ знанием русского языка. Как отмечает корреспондент югославской «Политики», в Албании можно приобрести книги на русском, который изучается во многих школах, вузах, в учебных заведениях ЦКАГП и МИДа Албании. Это, по мнению «Политики», «довольно неожиданно для тех, кто прибывает в Албанию с Запада».

Действительно, если ничего не знать о характере, сути политики албанского руководства, «эффект» неожиданности может смениться обвинением в «русофильстве». Но «русофильство» албанцев, как видим, весьма своеобразное, «неклассическое». И сегодняшний день этой страны наглядно демонстрирует силу практического - не рекламного единения Коммунистической партии и народа.

 «Молодая гвардия», 1989 г., N 12, А. Чичкин

Прошло уже два десятилетия со времени Совещания 81 коммунистической и рабочей партии мира, которое вошло и останется в истории как одно из важнейших событий в борьбе, ведущейся между марксизмом-ленинизмом и оппортунизмом. На этом совещании наша партия открыла огонь по ревизионистской группе Хрущёва, которая правила в Советском Союзе и всеми способами пыталась подчинить себе всё международное коммунистическое движение, все коммунистические и рабочие партии мира и увести их на свой путь измены.

Наше открытое и принципиальное выступление против хрущёвского современного ревизионизма на ноябрьском Совещании 1960 года не явилось чем-то неожиданным. Напротив, оно было логическим продолжением марксистско-ленинской позиции, которую всегда занимала Албанская партия Труда, было переходом на новую, более высокую стадию борьбы, которую наша партия давно вела в защиту и за последовательное проведение марксизма-ленинизма.

Отношения Албанской партии Труда с Коммунистической партией Советского Союза с тех пор, как хрущёвцы взяли власть в свои руки и вплоть до момента нашего открытого выступления против них, прошли через сложный процесс, полный зигзагов, периодов обострения и временной нормализации. Это был процесс взаимного ознакомления в ходе борьбы, трений, в ходе постоянного столкновения взглядов. С приходом к власти хрущёвских ревизионистских путчистов наша партия, учитывая ход событий там, как и некоторые взгляды и действия, которые вначале были неопределёнными, но затем шаг за шагом конкретизировались, стала чувствовать большую опасность этой клики ренегатов, прикрывавшейся оглушительной лжемарксистской демагогией, стала понимать, что клика эта становилась большой угрозой как делу революции и социализма в целом, так и нашей стране.

Мы всё более и более замечали, что взгляды и позиция Никиты Хрущёва по важным вопросам международного коммунистического движения и социалистического лагеря отличались от наших. Особенно XX съезд КПСС явился тем событием, из-за которого мы оказались в оппозиции к Хрущёву и хрущёвцам. Мы, как марксисты-ленинцы, время от времени марксистско-ленинским путём говорили советским руководителям о наших оговорках и возражениях по поводу их примиренческих позиций в отношении югославских ревизионистов, по многим аспектам их непринципиальной внешней политики, по многим их ошибочным, отнюдь не марксистским позициям, касавшимся насущных международных вопросов и т.д. Хотя иногда и делали вид, будто отступают, они продолжали идти своим путём, а мы отказывались проглотить то, что они преподносили нам; более того, мы отстаивали свои взгляды и проводили свою внешнюю и внутреннюю политику.

Всё это помогло нам с течением времени лучше узнать позиции друг друга, так что ни одна из сторон не верила другой стороне. Мы, с нашей стороны, продолжали хранить дружбу с Советским Союзом, с его народом, продолжали строить социализм в соответствии с учением Ленина и Сталина, продолжали по-прежнему защищать великого Сталина и его дело и вести решительную борьбу с югославским ревизионизмом. Сомнение, которое копошилось у нас в душе в отношении советских ревизионистов, усиливалось и росло с каждым днём, ибо Хрущёв с компанией каждодневно поступали вразрез с марксизмом-ленинизмом.

Хрущёв знал о наших оговорках касательно XX съезда и его политики в отношении титовцев, в отношении империализма и т.д., но его тактика требовала не ускорить обострение отношений с нами, албанцами. Он надеялся воспользоваться нашими чувствами дружбы к Советскому Союзу, чтобы взять изнутри албанскую крепость и заманить нас в ловушку посредством улыбок и в то же время угроз, посредством каких-то урезанных кредитов, а также при помощи давления и блокады. Хрущёв и хрущёвцы думали так: «Мы знаем албанцев; как бы они ни были упрямыми, как бы они ни были запальчивыми, им некуда уйти от нас, ибо мы крепко зажали их в кулак, так что в случае кривлянья, неповиновения мы прибегнем к угрозе, установим против них блокаду, бойкот, а всех тех, кто окажет сопротивление, низвергнем.

'Группа Хрущёва подготовила себе этот путь, развила и углубила его, рассчитывая добиться своего «тихо-мирное» и «бесшумно». Между тем реальная действительность убеждала её в том, что эта тактика не приносила ей плодов, отчего она то и дело выказывала нетерпение и грубость. Обстановка обострялась, затем «смягчалась», чтобы вновь обостриться. Мы знали, куда приведёт этот путь Хрущёва и его компанию; вот почему мы повышали бдительность и, давая отпор проявлениям самоуправства с их стороны, стремились продлить жизнь «миру», не отказываясь, однако, от принципов.

Но настал момент, когда чаша переполнилась. Прежний, мнимый «мир» уже не мог дальше продолжаться. Хрущёв перешёл в открытое наступление, чтобы поставить нас на колени и заставить проводить его насквозь оппортунистический курс. Тогда мы прямо и во весь голос сказали Хрущёву «Нет!», сказали «Стой!» его изменнической деятельности. Это ознаменовало собой начало долгой и очень трудной борьбы, в процессе которой наша партия, во имя своей славы и славы народа, который её породил и вырастил, всегда отстаивала и отстаивает интересы своей социалистической Родины, неизменно защищала и защищает марксизм-ленинизм, истинное международное коммунистическое движение.

В то время многие не поняли позицию Албанской партии Труда; были и среди доброжелателей нашей партии и нашей страны такие, которые считали опрометчивой такую позицию, другие же ещё полностью не осознали измену хрущёвцев, третьи полагали, что мы порвали с Советским Союзом для того, чтобы сблизиться с Китаем, и т.д. Сегодня же не только друзья, но и враги социалистической Албании уже поняли принципиальный характер непрерывной борьбы, которую наша партия вела и ведёт против оппортунистов всяких мастей.

Время полностью подтвердило правоту Албанской партии Труда, которая не примкнула к курсу хрущёвцев, а развернула борьбу с ними. Именно этой борьбе, требовавшей и требующей больших жертв, и обязана наша маленькая страна своей свободой и столь ценной независимостью, своим успешным развитием по пути социализма. Только благодаря марксистско-ленинской линии нашей партии Албания не стала и никогда не станет протекторатом русских или кого бы то ни было другого.

С 1961 года наша Партия Труда не поддерживает никаких связей и никаких контактов с хрущёвцами. Она и в будущем никогда не вступит с ними в партийные отношения, а с советскими социал-империалистами мы не поддерживаем и никогда не будем поддерживать также государственных отношений. Как и до сих пор, наша партия будет последовательно вести идеологическую и политическую борьбу за разоблачение этих врагов марксизма-ленинизма. Так поступали мы и когда Хрущёв стоял у власти, и когда он был ниспровергнут и сменён группой Брежнева. Наша партия не питала никаких иллюзий, напротив, была убеждена и уверена, что Брежнев, Косыгин, Суслов, Микоян и другие, которые были ближайшими сотрудниками Хрущёва и вместе с ним организовали и совершили ревизионистскую контрреволюцию в Советском Союзе, должны были последовательно проводить свой прежний курс.

Они устранили Хрущёва (Хрущёв был снят с занимаемых постов 14 октября 1964 года), чтобы оградить хрущёвизм от самого патрона, который своими бесконечными шутовскими выходками дискредитировал его, устранили «юнца», чтобы ускоренными темпами и более успешно осуществлять полное восстановление капитализма в Советском Союзе.

В этом отношении Брежнев и его сообщники показали себя «достойными учениками» своего злополучного учителя. В самом Советском Союзе они установили и усилили фашистский диктаторский режим, тогда как внешнюю политику своего государства превратили в политику великодержавного шовинизма, экспансии и гегемонизма. Под руководством брежневских хрущёвцев Советский Союз превратился в мировую империалистическую державу, и, подобно Соединённым Штатам Америки, стремится к мировому господству. Горькими свидетельствами насквозь реакционной политики советского социал-империализма являются, в частности, трагические события в Чехословакии, усиление господства Кремля над странами Варшавского Договора и рост их всесторонней зависимости от Москвы, протягивание когтей советского социал-империализма к Азии, Африке и другим континентам.

Правильность оценок и предвидений нашей партии относительно реакционной внутренней и внешней политики Брежнева подтвердилась и всё время подтверждается фактами. Самым свежим примером этого служит Афганистан, где брежневские хрущёвцы совершили открытую фашистскую агрессию, а теперь пытаются огнём и мечом погасить пламя народной войны, чтобы продлить жизнь своей социал-империалистической оккупации.

Тот факт, что нашу малую страну и наш малый народ не постигла трагическая участь всех тех, кто ныне томится под гнётом империалистов или социал-империалистов - наилучшее доказательство правильности принципиальной, смелой и последовательной линии, которую проводила и проводит наша Партия Труда.

Что мы придерживаемся такого правильного пути, в этом заслуга всей партии и в особенности её руководства, Центрального Комитета, который, будучи воспитанным в духе марксистско-ленинского учения и храня верность нашей путеводной теории, всегда правильно руководил и руководит партией и народом. В борьбе за преодоление бушующих ураганов блистало и дальше закалилось единство партии со своим руководством, единство народа со своей партией. Это стальное единство придавало силы партии и окрыляло её также в трудной, но славной борьбе с хрущёвскими ревизионистами; оно лежало и лежит в основе несокрушимости Албании и той уверенности, с которой она шла и идёт вперёд, отражая давление и шантаж, улыбки и демагогию всякого рода врагов.

Мне, как коммунисту и руководителю партии, также приходилось принимать деятельное участие и вносить свой вклад во всю эту героическую борьбу нашей партии. По поручению партии и её руководства я многократно, сразу же после освобождения Албании и особенно в период 1950-1960 годов возглавлял партийно-правительственные делегации на официальных встречах с советскими руководителями и с главными руководителями других коммунистических и рабочих партий. То же самое, мы многократно обменивались визитами, я участвовал в международных совещаниях и встречах коммунистических партий, где я излагал и отстаивал правильную линию партии, её постановления и указания. Во время этих встреч и визитов я непосредственно познакомился со славными, незабываемыми руководителями - Сталиным, Димитровым, Готвальдом, Берутом, Пиком и другими; в то же время, мне приходилось вступать в контакты и знакомиться с хрущёвскими предателями, которые в длительном и сложном процессе постепенно узурпировали власть (соответственно в Советском Союзе и в бывших народно-демократических странах.

Отношения, которые поддерживала наша партия, и позиции, которые она занимала за этот период, изложены в партийных документах, в моих сочинениях, публикуемых постановлением Центрального Комитета, как и в других документах, хранящихся в Центральном партийном архиве. Теперь я сдаю в печать в качестве моих воспоминаний и впечатлений от многочисленных встреч и схваток с хрущёвцами и эти записи, охватывающие период с 1953 года, т.е, после смерти Сталина, до конца 1961 года, когда хрущёвская группа порвала дипломатические отношения с Народной Республикой Албанией. Наряду с другими, относящимися к этому периоду опубликованными документами и материалами, думаю, что и эти записи помогут коммунистам и трудящимся массам лучше ознакомиться как с контрреволюционной деятельностью советских ревизионистов внутри Советского Союза и за его пределами, так и с неизменно справедливой и последовательной борьбой нашей партии в защиту марксизма-ленинизма, нашего народа и нашей социалистической Родины.

1980 г.

Из того, как было сообщено о смерти Сталина и как была организована церемония его похорон, у нас, албанских коммунистов и албанского народа, как и у других, подобных нам, сложилось впечатление, что его смерти с нетерпением ждали многие из членов Президиума Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза.

На следующий день после смерти Сталина, 6 марта 1953 года, Центральный Комитет партии, Совет Министров и Президиум Верховного Совета СССР поспешно провели совместное заседание. В случае больших утрат, какой была смерть Сталина, подобные срочные заседания нужны и необходимы. Однако большие и значительные изменения, о которых было сообщено в печати днём позже, говорили о том, что это срочное заседание состоялось не для чего-либо другого, а для... распределения постов! Сталин только что скончался, его тело ещё не было перенесено в зал, где ему должны были отдать последний долг, ещё не была составлена программа организации почестей и похорон, а советские коммунисты и советский народ проливали слёзы по поводу великой утраты, и вот верховное советское руководство выбрало именно этот день для деления портфелей! Премьер-министром стал Маленков, первым заместителем премьер-министра и министром внутренних дел - Берия, и так по порядку остальные посты были разделены между Булганиным, Кагановичем, Микояном, Молотовым. В течение этого дня были произведены важные изменения во всех высших партийных и государственных органах. Президиум и Бюро Президиума Центрального Комитета партии слились в один единственный орган, были избраны новые секретари Центрального Комитета партии, некоторые министерства были упразднены, другие объединены, были внесены изменения в состав Президиума Верховного Совета и др.

Всё это не могло не произвести на нас глубокое, причём совсем не хорошее впечатление. Само собой возникали потрясающие вопросы: как же это возможно, чтобы столь важные изменения были произведены так неожиданно, за день, причём не в какой-либо обыкновенный, а в первый траурный день?! Всякая логика наводит на мысль, что всё было заранее подготовлено. Списки этих изменений были давно составлены тайком и втихомолку и ожидался лишь случай, чтобы огласить их с тем, чтобы угодить и тому, и другому ...

Совершенно невозможно за несколько часов, даже в день вполне нормальной работы, принять такие весьма важные решения.

Однако, если вначале это были только потрясающими, поразительными вопросами, то ход событий, происшествия и факты, которые должны были стать нам известны позднее, ещё больше должны были убедить нас в том, что какие-то скрытые руки уже давно подготовили заговор и ожидали лишь подходящего случая взять курс на разгром Большевистской партии и социализма в Советском Союзе.

Даже на похоронах Сталина явно бросалось в глаза отсутствие единства в Президиуме Центрального Комитета: каждый его член пытался опередить других, выступить первым. Вместо того чтобы показать народам Советского Союза, коммунистам всего мира, глубоко потрясённым и безмерно опечаленным безвременной кончиной Сталина, единство в день несчастья, «товарищи» наперебой пытались выставить себя. Хрущёв открыл траурную церемонию. Маленков, Берия и Молотов выступили перед Мавзолеем Ленина. Хрущёв и его сообщники по заговору вели себя лицемерно перед гробом Сталина и спешили закончить похоронную церемонию, чтобы снова запереться в Кремле и продолжить процесс раздела и передела постов.

Мы, да и многие другие, думали, что Первым Секретарём Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза будет избран Молотов, ближайший соратник Сталина, самый старый, самый зрелый, наиболее опытный и наиболее известный в Советском Союзе и за его пределами большевик. Но произошло не так. Во главе стал Маленков, за ним последовал Берия. В те дни поодаль как-то в тени стояла «пантера», готовившаяся поглотить и ликвидировать двух первых. Это был Никита Хрущёв.

Путь его выдвижения был воистину странным и подозрительным: он был назначен только председателем центральной комиссии по организации похорон Сталина, и, когда 7 марта было сообщено о распределении постов, он не получил ни одного нового поста, а всего лишь был освобождён от обязанности Первого секретаря московского обкома партии ввиду того, что будет переведён на работу в Центральном Комитете партии. Прошло лишь несколько дней и 14 марта 1953 года Маленков «по своей собственной просьбе» был освобождён от поста секретаря Центрального Комитета партии (!), и в составе избранного в тот же день нового секретариата Никита Хрущёв фигурировал на первом месте.

Подобные действия, хотя они нас и не касались, совсем нам не понравились. Мы разочаровались в наших мнениях относительно стабильности верховного советского руководства, но объясняли всё это тем, что мы совершенно не в курсе того, как развёртывались события в Коммунистической партии и в руководстве Советского Союза. На контактах, которые я имел со Сталиным лично, с Маленковым, Молотовым, Хрущёвым, Берия, Микояном, Сусловым, Ворошиловым, Кагановичем и другими главными руководителями, я не замечал ни малейшей трещины, ни малейшего разногласия между ними.

Сталин вёл последовательную борьбу за марксистско-ленинское единство в Коммунистической партии Советского Союза и сам являлся одним из его решающих факторов. Это партийное единство, за которое боролся Сталин, не было создано террором, как заявили позднее Хрущёв и хрущёвцы, вторя клеветническим измышлениям империалистов и мировой капиталистической буржуазии, боровшихся за низвержение и разгром диктатуры пролетариата в Советском Союзе, оно было основано на завоеваниях социализма, на марксистско-ленинской линии и идеологии Большевистской партии, на высокой и неоспоримой личности Сталина. Всеобщее доверие к Сталину было основано на его справедливости, на его умении защищать Советский Союз и ленинизм. Сталин правильно вёл классовую борьбу, он беспощадно разил (и очень хорошо делал) врагов социализма. Это полностью подтверждается повседневной конкретной борьбой Сталина, Большевистской партии, всего советского народа, подтверждается политическими и идеологическими выступлениями Сталина в печати, документами и постановлениями Коммунистической партии Советского Союза, подтверждается печатью и массовой пропагандой тех времён против троцкистов, бухаринцев, зиновьевцев, тухачевских и всех других предателей. Это была острая политическая и идеологическая классовая борьба в защиту социализма, диктатуры пролетариата, партии и принципов марксизма-ленинизма. В этом Сталину принадлежат огромные заслуги.

Сталин показал себя выдающимся марксистом-ленинцем, придерживавшимся ясных принципов и отличавшимся большой смелостью, выдержкой, зрелостью и дальнозоркостью революционера-марксиста. Достаточно вспомнить о том, какой силой обладали внешние и внутренние враги Советского Союза, к каким лукавствам прибегали они и какую разнузданную пропаганду разводили они, какие коварные тактические приёмы применяли они, чтобы как следует оценить правильные принципы и действия Сталина во главе Коммунистической партии Советского Союза. И если в процессе всей этой справедливой титанической борьбы имели место и отдельные перегибы, то виновником в них был не Сталин, а Хрущёв и Берия с компанией, которые, в своих тёмных и затаённых целях, когда они ещё не обладали особой силой, показывали себя самыми прилежными сторонниками чисток. Они поступили так, чтобы вкрасться в доверие и завоевать славу «пламенных защитников» диктатуры пролетариата, «беспощадных с врагами» и таким образом подниматься по ступеням, ведшим к последующей узурпации власти.

Факты показывают, что, когда Сталин раскрыл враждебную деятельность некоего Ягоды или Ежова, революционный суд, не колеблясь, вынес им заслуженный приговор. Такие элементы, как и Хрущёв, Микоян, Берия и их аппаратчики скрывали Сталину правду. Так или иначе, они надували, обманывали Сталина. Он не доверял им, поэтому прямо в глаза говорил им: «... После меня вы продадите Советский Союз». Это подтверждал сам Хрущёв. И произошло именно так, как предвидел Сталин. При его жизни о единстве говорили и эти враги, но после его смерти они стали поощрять раскол. Этот процесс непрерывно нарастал. Bо время неоднократных поездок, которые я совершал в Советский Союз после 1953 года с целью консультироваться о вопросах нашего политического и экономического положения или о какой-либо проблеме международной политики, выдвигаемой советскими, которые якобы спрашивали и наше мнение, я всё лучше и лучше подмечал обострение противоречий среди членов Президиума Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза.

Несколько месяцев спустя после смерти Сталина, в июне 1953 года, я съездил в Москву во главе Партийно-правительственной делегации, чтобы запросить кредит экономического и военного характера.

Это было время, когда казалось, что Маленков был главным руководителем. Он был Председателем Совета Министров Советского Союза. Хрущёв, хотя с марта 1953 года и фигурировал первым в списке секретарей Центрального Комитета партии, по-видимому, ещё полностью не прибрал власть к своим рукам, ещё не подготовил путча.

Как правило, свои запросы мы излагали сначала письменно, так что члены Президиума Центрального Комитета партии и Советского правительства заблаговременно были знакомы с ними; более того, как выяснилось впоследствии, они уже решили, что будут давать и чего нет. Они приняли нас в Кремле. Когда мы вошли в зал, советские руководители встали, и мы пожали друг другу руку. Обменялись приветствиями.

Я знал всех ещё со времени Сталина. Маленков был тот же - полный, с желтоватым лицом безбородого. С ним я познакомился за несколько лет до этого в Москве во время встреч со Сталиным, и он произвёл на меня хорошее впечатление. Он обожал Сталина и, по всей видимости, Сталин тоже ценил его. На XIX съезде он выступил с докладом от имени Центрального Комитета партии. Он относился к числу сравнительно молодых, пришедших к руководству кадров; впоследствии был ликвидирован замаскированным ревизионистом Хрущёвым и компанией. Но теперь он сидел на главном месте, так как занимал пост председателя Совета Министров СССР. Рядом с ним сидел Берия со сверкавшими за очками глазами и с постоянно движущимися руками. Возле Берия сидел Молотов - спокойный, симпатичный, один из самых серьёзных и самых уважаемых, на наш взгляд, так как он был старым большевиком, большевиком времён Ленина и близким соратником Сталина. Таким мы считали Молотова и после смерти Сталина.

По соседству с Молотовым сидел Микоян со смуглым и нахмуренным лицом. Этот купец держал в руке полукрасный-полусиний толстый карандаш (который можно было видеть во всех канцеляриях в Советском Союзе) и занимался «подсчётами». Теперь он уже был облечён более широкими компетенциями. 6 марта, в день распределения постов, было решено объединить в одно министерство Министерство внешней торговли и Министерство внутренней торговли, а портфель министра-купца захватил армянин.

У края стола, в конце, словно растерявшись, сидел белоголовый бородач с расплывчатыми синими глазами, маршал Булганин.

- Мы вас слушаем! - степенно сказал Маленков. Это было отнюдь не товарищеское начало. У новых советских руководителей потом вошло в привычку так начинать переговоры, и, безо всякого сомнения, такое поведение должно было напомнить о великодержавной гордости. - »Ну, выкладывай, мы тебя послушаем, а потом скажем наше окончательное мнением

Я хорошо не знал русского языка, не мог говорить по-русски, но понимать-то понимал. Беседа проходила через переводчика.

Я начал говорить о заботивших нас проблемах, особенно о военных и хозяйственных вопросах. Сначала я сделал вступление о занимавшем нас внутреннем и внешнем положении страны. Мне обязательно надо было обосновать наши нужды и запросы как в экономической, так и в военной области. Их помощь нашей армии мы высоко ценили также публично, хотя она всегда была недостаточной, незначительной, минимальной. Заодно с обоснованием наших скромных запросов я остановился также на отношениях нашей страны с югославскими, греческими и итальянскими соседями. Со всех сторон враги развёртывали против нашей страны усиленную диверсионную, шпионскую и саботажническую деятельность - с моря, воздуха и суши. Мы находились в постоянных схватках с бандами диверсантов, так что нам необходима была помощь военными материалами.

Я старался быть возможно более точным и конкретным в изложении своих соображений, не распространяться, и уже говорил не более двадцати минут, как змеиноглазый Берия сказал Маленкову, сидевшему как мумия и слушавшему меня:

- Не сказать ли ему то, что надо, и закончить это дело?

Маленков, не отрывая глаз от меня (конечно, ему надо было сохранять авторитет перед своими заместителями!), ответил Берия:

- Подожди!

Мне стало очень тяжело, во мне всё кипело, но я сохранил хладнокровие и, чтобы дать им понять, что я слышал и понял, что они сказали, сократил своё изложение и сказал Маленкову:

- У меня всё.

- Правильно, - сказал Маленков и передал слово Микояну.

Довольный тем, что я закончил своё изложение, Берия сунул руки в карманы и стал изучать меня, желая угадать, какое впечатление произвели на меня их ответы. Я, конечно, остался недоволен тем, что они решили дать нам в ответ на наши весьма скромные запросы. Я снова взял слово и сказал, что они слишком урезали наши запросы. И тут же заговорил Микоян, который «разъяснил» нам, что Советский Союз и сам беден, что он недавно вышел из войны, что ему приходится помогать и другим и т.п.

- Составляя данные запросы, - ответил я Микояну, - мы всегда учитывали и только что изложенные вами соображения, причём делали мы расчёты очень сжато, свидетельство тому - работающие у нас ваши специалисты.

- Наши специалисты не знают, какими возможностями располагает Советский Союз. Это знаем мы, и мы высказали вам своё мнение, говорили вам о наших возможностях, - сказал Микоян.

Молотов сидел с опущенной головой. Он сказал что-то об отношениях Албании с соседями, но ни разу не поднял глаза. Маленков и Берия были двумя «петухами курятника», а Микоян, холодный и язвительный, говорил вроде меньше, зато изрыгал одну лишь хулу и отраву. По тому, как они говорили, как прерывали друг друга, как напыживались, давая «советы», можно было заметить признаки расхождений между ними.

- Раз вы уже решили так, - сказал я им, - мне нечего больше говорить.

- Правильно, - снова сказал Маленков, и, повысив голос, спросил:

- Замечания есть?

- Есть, - сказал с конца стола Булганин.

- Говори, - сказал ему Маленков. Булганин открыл какую-то папку и, до сути дела, сказал:

- Вы, товарищ Энвер, попросили помощь для армии. Мы согласны дать вам то, что уже решено нами, но у меня к вам несколько критических замечаний. Армия должна быть мощным оружием диктатуры пролетариата, её кадры должны быть верны партии, они должны быть пролетарского происхождения, партия должна прочно руководить армией...

Булганин сделал довольно длинную тираду, полную «советов» и «морали». Я внимательно слушал его и ждал найти в его словах критические замечания, ибо таких не было. Наконец, он излился:

- Товарищ Энвер, мы располагаем сведениями о том, что многие кадры вашей армии являются сыновьями баев, богачей, людьми подозрительного происхождения и подозрительной деятельности. Мы должны быть уверены, в какие руки попадает оружие, которое мы вам даём, - сказал он далее, - поэтому советуем вам глубоко изучить эту проблему и произвести чистку.

Мне кинулась кровь в голову, ведь это была выдумка, клеветническое обвинение и оскорбление кадров нашей армии. Я, повысив голос, спросил маршала:

- Откуда у вас такие сведения, которые вы приводите столь уверенно? Почему вы оскорбляете нашу армию?

Присутствующих обдало леденящим холодом. Все подняли голову и смотрели на меня, а я всё ждал ответа от Булганина. Он оказался в неловком положении, ибо не ожидал столь колючего вопроса, и уставился глазами на Берия.

Слово взял Берия, который, раздражённо и нервно двигая глазами и руками, начал говорить, что, по имеющимся у них сведениям, неподходящие и подозрительные элементы у нас были, мол, не только в армии, но и в государственном и хозяйственном аппарате, он даже привёл какую-то цифру в процентах. Булганин облегчённо вздохнул и оглянулся, не скрывая своего удовольствия, но Берия прервал его улыбку. Он открыто противопоставился «совету» Булганина относительно чисток и отметил, что «элементы с плохим прошлым, вставшие впоследствии на правильный путь, не должны быть убраны, их надо простить». Злоба и глубокие противоречия между этими двумя лицами проявлялись совершенно открыто. Как впоследствии выяснилось, противоречия между Булганиным и Берия были не просто противоречиями между двумя лицами, а отображением глубоких противоречий, грызни и противопоставлений, кипевших между органами советской госбезопасности и органами разведки Советской Армии. Однако об этом мы узнали позже. В данном случае речь шла о возводимом на нас тяжком обвинении. Мы никак не могли взять на себя подобного обвинения, так что я встал и заявил:

- Те, кто дал вам такие сведения, клевещут, следовательно, они враги. Никакой правды нет в сказанном вами. Подавляющее большинство кадров нашей армии были бедными крестьянами, пастухами, рабочими, ремесленниками и революционно настроенными интеллигентами. Сыновей баев и богачей в нашей армии нет. Даже если имеется 10 или 20 таких, то они уже отреклись от своего класса и окровавились, а когда я говорю «окровавились», это значит, что в годы войны они не только обратили оружие против внешних врагов, но и отрицали класс, которому они до этого принадлежали, и даже своих родителей и родственников, когда последние противопоставляли себя партии и народу. Все кадры нашей армии прошли через войну и были выдвинуты в процессе войны, так что я не только не могу принять этих обвинений, но и скажу вам, что осведомители обманывают вас, они клевещут. Я заверяю вас, что оружие, которое мы от вас получали и получим, находилось и будет находиться в надёжных руках, что нашей Народной Армией руководила и руководит Партия Труда и никто другой. У меня всё! - и я сел.

После меня слово взял Маленков, чтобы закрыть дискуссию. Отметив, что он разделяет соображения предыдущих ораторов, дав нам уйму «советов и наказов», он также остановился на вопросе о «врагах» в рядах нашей армии, о котором завязался спор с Булганиным и Берия.

- Что касается проведения чисток в армии, я думаю, что вопрос не следует ставить так, - сказал Маленков, противопоставляясь «совету» Булганина о чистках. - Люди рождаются не подкованными, они делают и ошибки в жизни. Не следует бояться простить им ошибки. У нас есть люди, которые воевали против нас с оружием в руках, но мы теперь издаём особые указы о том, чтобы простить им прошлое и тем самым дать им возможность работать в армии и даже вступить в партию. Термин «чистка» армии, - повторил Маленков, неподходящий и этим он закрыл обсуждение.

Ни в чём нельзя было разобраться: один наобум говорил «у вас враги», поэтому «надо произвести чистку», другой говорил «издаём указы о том, чтобы простить им прошлое»!

Как бы то ни было, это были их мнения. Мы внимательно выслушали их, а по тем вопросам, по которым мы не были согласны с ними, мы открыто возразили им. В заключение я поблагодарил их за приём и мимоходом сказал, что Центральный Комитет нашей партии принял решение облегчить меня - освободить от многих функций и оставить за мною только основной пост - пост Генерального Секретаря партии. (Тогда я был и Генеральным секретарём ЦК, и Премьер-министром, и Министром обороны, и Министром иностранных дел. Эти функции остались за мною со времени освобождения страны, когда нам приходилось преодолевать многочисленные трудности, созданные внешними и внутренними врагами.)

Маленков нашёл правильным такое решение и дважды повторил своё излюбленное «правильно». Больше не о чем было говорить, и мы, пожав руки друг другу, расстались.

Моё заключение об этой встрече было горьким. Я понял, что в руководстве Советского Союза не было расположения к нашей стране. Явная напыщенность, с которой они обращались с нами во время встречи, отклонение наших незначительных запросов и клеветническая выходка против кадров нашей армии были дурными приметами.

Из этой встречи я заключил также, что в Президиуме Коммунистической партии Советского Союза не было единства: Маленков и Берия преобладали. Молотов почти безмолвствовал, стоявший как бы в тени Микоян изрыгал яд, а Булганин говорил гадости.

Было ясно, что среди лидеров в Президиуме Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза разразилась борьба за вытеснение друг друга, как ни старались они не создавать в публике впечатления о том, что в Кремле происходила «смена гвардии», всего происходившего нельзя было скрывать. В партии и правительстве были произведены и производились перестановки. Хрущёв, подставив ножку Маленкову и предоставив ему только пост премьер-министра; в сентябре 1953 года стал Первым секретарём Центрального Комитета. Понятно, Хрущёв и его приближённые удачно состряпали интригу в Президиуме, рассорив противников и устранив Берия, после чего остальных, по всей видимости, они «умиротворили».

Что же касается ареста и казни Берия, то приводится много версий. Говорили, в частности, что Берия был арестован военными во главе с генералом Москаленко прямо на заседании Президиума Центрального Комитета партии. По-видимому, Хрущёв с компанией эту «специальную миссию» поручили армии, так как не верили органам госбезопасности, поскольку они целые годы находились в руках Берия. План был разработан заранее: во время заседания Президиума Центрального Комитета партии Москаленко со своими людьми незаметно вошёл в соседнюю комнату. В один момент Маленков нажал кнопку звонка и, несколько мгновений спустя, Москаленко вошёл в зал заседания и подошёл к Берия, чтобы арестовать его. Говорят, что он протянул руку к лежавшему рядом с ним портфелю, но Хрущёв, который «бдительно» сидел возле него, оказался «ловче» - он первым схватил портфель. «Птичке» некуда было улететь, акция увенчалась успехом! Точь-в-точь как в детективных фильмах, но не в заурядном фильме: его действующими лицами были члены Президиума ЦК КПСС!

Говорили, что именно так произошло, впрочем, это признавал и сам Хрущёв. Потом какой-то генерал, советский военный советник, Сергацков, кажется, звали его, когда приехал в Тирану, кое-что рассказал и нам о судебном процессе по делу Берия. Он сказал нам, что был вызван в качестве свидетеля заявить на процессе по делу Берия, что последний, мол, грубо обходился с ним. В связи с этим Сергацков конфиденциально сказал нашим товарищам: «Берия здорово защищался в суде, ни в чём не признался и отверг все обвинения».

В июне 1954 года, несколько месяцев спустя после вступления Хрущёва на пост Первого секретаря Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза, мы с тов. Хюсни Капо поехали в Москву и попросили у советских руководителей встречи, чтобы обсудить с ними ещё не решённые ими наши экономические проблемы. Нас приняли Хрущёв и Маленков, который ещё был премьер-министром; присутствовали Ворошилов, Микоян, Суслов и ещё один или два других более низкого уровня.

С Хрущёвым мне привелось раза два встречаться на Украине ещё до смерти Сталина. Тогда мы только что вышли из войны и, естественно, в то время мы питали большое доверие не только к Сталину, к Советскому Союзу, к Коммунистической партии Советского Союза, что было бесспорно, но и ко всем руководителям Коммунистической партии Советского Союза. Ещё при первой встрече Хрущёв произвёл на меня впечатление «энергичного и словоохотливого добряка»; он хорошо отзывался о нашей борьбе, хотя и видно было, что он ничего не знал о ней.

Он приличия ради обрисовал мне Украину, устроил для меня обед, от которого в мою память врезался какой-то суп, борщ, как и чаша простокваши, такой густой, что её можно было ножом резать; я так и не понял, что это было - простокваша или брынза; он подарил мне узорчатую украинскую рубаху и попросил извинения за то, что ему надо было выехать в Москву на заседание Политбюро.

Эта встреча состоялась в Киеве, где Хрущёв, сопровождая меня, то и делал, что всячески расхваливал Сталина. Я, естественно, видя лишь то, как эти руководители, летавшие на Москву, так умело управляли столь огромной страной, которую мы горячо любили, и слушая их хорошие слова о Сталине, был очень доволен ими и восхищался их достижениями.

Тем не менее столь неожиданный и быстрей приход к власти Хрущёва произвёл на нас нехорошее впечатление. Не потому, что у нас было что-то против него, а потому, что Хрущёв ни в самом Советском Союзе, ни за рубежом не пользовался такой известностью и не играл такую роль, чтобы столь быстро занять место великого Сталина в качестве Первого секретаря Центрального Комитета партии. Ни на одной из встреч, которые мы на протяжении ряда лет имели со Сталиным, Хрущёв ни разу не показался, хотя в большинстве этих встреч принимали участие почти все главнейшие руководители Коммунистической партии и советского государства. И всё-таки мы ни разу не говорили о наших соображениях по поводу столь резкого выдвижения Хрущёва. Это мы считали внутренним делом Коммунистической партии Советского Союза, полагали, что они сами знают, что делают, и мы всем сердцем желали, чтобы дела в Советском Союзе шли всегда на лад, как во время Сталина.

И вот настал день, когда мы оказались лицом к лицу с Хрущёвым на первой официальной встрече с ним.

Первым слово взял я. Я кратко изложил положение страны в экономическом, политическом и организационном отношении, положение партии и народной власти. Зная по опыту прошлогодней встречи с Маленковым, что новые руководители Коммунистической партии и советского государства не любили долго слушать других, я постарался изложить свои соображения возможно более сжато, делая упор в основном на экономические вопросы, о которых два месяца до этого мы направили советскому руководству подробное письмо. Помню, во время моего выступления Хрущёв вмешался только раз. Я рассказывал о замечательных итогах последних выборов в депутаты Народного Собрания в нашей стране и о проявившемся на этих выборах монолитном единстве между партией, народом и народной властью.

- Эти результаты не должны усыпить вас, - вставил в этот момент Хрущёв, обратив внимание на тот вопрос, который мы всегда учитывали; я сам в только что сделанном изложении подчеркнул как раз нашу работу по упрочению единства, по усилению любви народа к партии и народной власти, по повышению бдительности и т.д. Ладно, это уж его право давать советы сколько ему угодно, нам не на что было обидеться.

Вслед за мной слово взял Хрущёв, который с самого начала показал себя фокусником в подходе к делам:

- Мы изучили ваш материал, так что в курсе вашего положения и ваших проблем, - начал он. - Сделанный товарищем Энвером доклад ещё больше разъяснил нам вопросы, и я считаю его «совместным докладом» - вашим и нашим. Но я, - сказал он далее, - ещё плохой албанец, и теперь не буду говорить ни об экономических, ни о политических проблемах, выдвинутых товарищем Энвером, ибо мы с нашей стороны ещё не обменивались мнениями и ещё не пришли к единому мнению. Поэтому я коснусь другого вопроса.

И начал он пространную беседу о значении роли партии.

Говорил он громко, всё время жестикулируя и махая головой, оглядывался вокруг, нигде не останавливая своего взгляда, временами прерывал свою беседу и задавал вопросы, затем, часто ещё не получив ответа, продолжал свою беседу с пятого на десятое.

- Партия, - теоретизировал он, - руководит, организует, проверяет. Она - инициатор, вдохновитель. Но Берия стремился ликвидировать роль партии, и, замолкнув на мгновение, спросил меня: - Получили ли вы резолюцию, в которой сообщается о приговоре против Берия?

- Да, - ответил я.

Он бросил говорить о партии и заговорил о деятельности Берия; какие только обвинения не возводил он на него, назвав его виновником многих бед. Это были впервые шаги по пути атак против Сталина. До поры до времени Хрущёву нельзя было обрушиться на Сталина, на его дело и фигуру, он это понимал, так что начал с Берия, чтобы подготовить почву. К нашему удивлению, на этой встрече Хрущёв сказал:

- В прошлом году, находясь здесь, вы содействовали раскрытию и изобличению Берия.

Я с удивлением уставился глазами на него, чтобы угадать, к чему он клонит. Объяснение Хрущёва было следующее:

- Вы помните ваш прошлогодний спор с Булганиным и Берия в связи с их обвинением в адрес вашей армии. Те сведения нам сообщил Берия, и ваше решительное возражение в присутствии товарищей из Президиума помогло нам ещё лучше дополнить имевшиеся у нас подозрения и данные о враждебной деятельности Берия. Несколько дней спустя после вашего отъезда в Албанию, мы осудили его.

Однако на этой первой встрече с нами Хрущёв имел в виду не просто Берия. Дело «Берия» уже было закрыто. Хрущёв рассчитался с ним. Теперь ему надо было дальше идти. Он долго говорил о значении и роли Первого секретаря или Генерального секретаря партии.

- Для меня неважно, как он будет называться - «первым» или «генеральным», - сказал он в сущности. - Важно избрать на этот пост самого умелого, самого способного, самого авторитетного в стране человека. У нас свой опыт, - продолжал он. - После смерти Сталина нас было четверо секретарей Центрального Комитета, но у нас не было старшего, так что некому было подписать протоколы заседаний!

Подробно изложив этот вопрос с «принципиальной» точки зрения, Хрущёв стал явно подпускать шпильки, естественно, в адрес Маленкова, ни разу не назвав его по имени.

- Представьте себе, что случилось бы, - лукаво сказал он, - если бы самый способный и самый авторитетный товарищ был избран Председателем Совета Министров. Все обращались бы к нему, а это содержит в себе опасность того, что могут не приниматься во внимание жалобы, поданные через партию, тем самым партия ставится на второй план, превращается в орган Совета Министров.

Во время его выступления я несколько раз взглянул на бледного, покрытого желтовато-бурой краской Маленкова, не шевелившего ни головой, ни телом, ни рукой.

Ворошилов, покрасневший как мак, смотрел на меня, ожидая, когда Хрущёв закончит своё «выступление». Затем начал он. Он указал мне на то (как будто я этого не знал), что пост премьер-министра также очень важен по такой-то и такой-то причине, и т.д.

- Полагаю, что товарищ Хрущёв, - сказал Ворошилов неуверенным тоном, так как не знал, кому угодить, - не хотел сказать, что и Совет Министров не имеет особого значения. Премьер-министр - также...

Маленков стал бледным, как полотно. Желая хоть сколько-нибудь сгладить дурное впечатление, произведённое словами Хрущёва особенно относительно Маленкова, своими словами Ворошилов ещё больше подчеркнул существовавшее в Президиуме ЦК партии напряжённое положение. Несколько минут длилась также лекция Клима Ворошилова о роли и значении поста премьер-министра!

Маленков был «козлом отпущения», которого преподносили мне «отведать». А я из этих двух лекций ясно понял, что в Президиуме ЦК КПСС углублялся раскол, что Маленков и его люди шли по наклонной плоскости. К чему привёл этот процесс - это мы увидели позже.

На этой же встрече Хрущёв сказал нам, что и другим братским партиям был предложен советский «опыт» того, кто должен быть первым секретарём партии, а кто премьер-министром в народно-демократических странах.

- Мы обсудили эти вопросы и с польскими товарищами накануне, их партийного съезда, - сказал нам Хрущёв, - Хорошенько взвесили дела и сочли целесообразным, чтобы товарищ Берут оставался председателем Совета Министров, а товарища Охаба назначить первым секретарём партии...

Итак, раз он настаивал на том, чтобы первым секретарём был избран Охаб, «замечательный польский товарищ», как он сам выразился нам, Хрущёв с самого начала был за устранение от руководства партии (а затем и за его ликвидацию) Берута. Следовательно, давалась зелёная улица всем ревизионистским элементам, которые до вчерашнего дня скрывались и притулились в ожидании подходящего момента. Этот момент создавал теперь Хрущёв, который своими действиями, своим поведением и своими «новыми идеями» становился вдохновителем и организатором «изменений» и «реорганизаций».

Однако съезд Польской объединённой рабочей партии не удовлетворил желания Хрущёва. Берут, твёрдый товарищ марксист-ленинец, о котором я храню очень хорошие воспоминания, был избран первым секретарём партии, а премьер-министром был избран Циранкевич.

Хрущёв примирился с этим решением, так как иного выхода у него не было. Однако ревизионистская мафия, которая стала оживляться, думала о всех путях и возможностях. Она ткала паутину. И если Берут не был отстранён с партийного руководства в Варшаве, как этого желал и диктовал Хрущёв, то он должен был быть позднее полностью ликвидирован в Москве неожиданным «насморком».

Всё, что происходило в Советском Союзе после смерти Сталина, беспокоило нашу партию и её руководство. Конечно, в этот период, особенно до XX съезда, наши подозрения основывались на отдельных фактах, которые советские руководители прикрывали обильной демагогией. Но как бы то ни было, их поведение на встречах с нами, их действия внутри страны и за рубежом привлекали наше внимание. Особенно неприятными были для нас флирты Хрущёва с Тито. Мы с нашей стороны продолжали вести самую ожесточённую борьбу с титовским югославским ревизионизмом и отстаивали правильные, марксистско-ленинские позиции Сталина и Информбюро в отношении югославских ревизионистских руководителей. Мы поступали так не только при жизни Сталина, но и в переходный период, пережитый Советским Союзом после смерти Сталина, и после победы путча Хрущёва, когда тот вершил закон, и после его ниспровержения. И мы такую позицию будем всегда занимать в отношении югославского ревизионизма, вплоть до его полного идейного и политического разгрома.

Мы бдительно и с пристальным вниманием следили за каждым действием Хрущёва. С одной стороны, мы замечали, что вообще против Сталина не высказывались, говорили о единстве социалистического лагеря с Советским Союзом во главе, Хрущёв в своих выступлениях бросал в американский империализм «бомбы», скользко критиковал иногда титизм.

Другой стороны, он размахивал перед ними белым флагом примирения и подчинения. В этой обстановке мы проводили курс на дружбу с Советским Союзом, боролись за сохранение и укрепление этой дружбы, причём для нас это было не тактикой, а принципиальным вопросом. Тем не менее мы не оставляли без ответа случаи порочных действий и отклонения от линии.

Для нас борьба с американским империализмом и югославским титизмом была пробным камнем, критерием марксистского подхода к поведению Хрущёва и хрущёвцев. Правда, Хрущёв болтал против американского капитализма и империализма, однако нам не нравились те три или пять его повседневных приёмов и встреч со всякого рода американскими сенаторами, миллиардерами, дельцами. Хрущёв стал клоуном, выступавшим целый день и каждодневно, роняя достоинство Советского Союза.

«Внешний враг у нас под ногами, мы зажали его в кулак, мы можем разбить его в пух и прах атомными бомбами», - кричал он в своих выступлениях с утра до поздней ночи. Тактика его заключалась в следующем: создать эйфорию внутри страны, поднять престиж своей клики в странах народной демократии и дать американцам и мировой реакции понять, что, независимо от пышных слов, «мы уже не за мировую пролетарскую революцию, мы хотим тесного сотрудничества с вами, мы нуждаемся в вас, и вы должны понять, что мы меняем цвет, совершаем крутой поворот. На этом повороте мы натолкнёмся на трудности, поэтому так или иначе вы должны помочь нам».

К югославскому вопросу, который был нам ясен, поэтому мы и не двигались с нашей позиции, хрущёвцы относились волнообразно, с приливами и отливами. Хрущёвцы то ссорились, то сходились с югославскими руководителями. Когда ссорились с титовцами, советские ревизионисты подтверждали нашу правоту, а когда сходились с ними, убеждали нас смягчить своё отношение к титовским ревизионистам.

Хрущёв не сводил глаз с югославского руководства и стремился, если не подчинить себе, то по крайней мере во что бы то ни стало перетянуть его на свою сторону. В лице Тито он, естественно, искал и идейного союзника, и руководителя, которому он, как «старший брат», должен был покровительствовать. Иными словами, Тито был любимцем Хрущёва, ибо он первым атаковал Сталина и отрёкся от марксизма-ленинизма. В этом они полностью сходились, но в то время, как лидер Белграда орудовал без маски, Хрущёв старался сохранять маску. На международной арене Тито стал любимым «коммунистом» американского империализма и мирового капитализма, которые осыпали его помощью и кредитами, чтобы тот лаял на советское государство и советский строй и в то же время продавал Югославию иностранным капиталам.

Хрущёв старался маневрировать Тито в свою пользу, чтобы как-нибудь сбавить его тон в выступлениях против советского строя, перебить американскому агенту в Белграде большой аппетит в его борьбе за подрыв советского влияния в странах народной демократии, насадить в Югославии хрущёвские ревизионистские взгляды и сдержать прямой курс руководства Белграда на западный образ жизни, на американские капиталы.

В свою очередь, Тито уже давно мечтал о перемещении эпицентра руководства так называемого коммунизма из Москвы в Белград, чтобы Белград заменил Москву в Восточной и юго-восточной Европе. Осуществление плана Тито было задержано его разрывом со Сталиным, который обнаружил и решительно изобличил это коварное деяние ренегата. При помощи американцев теперь, видя, что Хрущёв и его группа подрывали дело Ленина и Сталина, Тито снова вытащил этот план.

Между Хрущёвым и Тито - этими лидерами современного ревизионизма должна была происходить долгая и сложная конфронтация, то умеренная, то острая, то с бранью и атаками, то с заискиванием и улыбками. Но как ссорясь, так и обнимаясь, ни одна из сторон не поступала на основе и в интересах марксизма-ленинизма, независимо, от якобы марксистских словес и фразеологии, независимо от клятвы Хрущёва в том, что он, мол, боролся за возвращение Тито на позиции марксизма-ленинизма. Антикоммунизм лежал в основе их взаимоотношений; с позиции антикоммунизма оба эти мужичонка, каждый в своих интересах, делали всё, чтобы подчинить себе друг друга.

Наша партия внимательно прослеживала этот процесс, храня при этом самую высокую бдительность. Его дальнейшее развитие должно было ещё больше убедить её в том, кем были Хрущёв и хрущёвцы, что они представляли в Советском Союзе и в международном коммунистическом и рабочем движении.

Первый сигнал того, что новое советское руководство изменило прежний курс в отношении югославского ревизионизма, мы получили ещё в июне 1954 года.

В дни нашего пребывания в Москве советское руководство вручило нам длинное письмо за подписью Хрущёва, направленное Центральным комитетам братских партий, в котором сообщалось о выводах, вынесенных советским руководством относительно югославского вопроса. Хотя письмо было датировано 4 июня, а мы находились в Москве уже несколько дней, причём 8 июня имели даже официальные переговоры с главными советскими руководителями, об этой очень важной проблеме, изложенной в данном письме, они совсем не упомянули нам. По-видимому, Хрущёв, которому хорошо была известна наша решительная, твёрдая позиция по отношению к предателям из Белграда, хотел поступать с нами осмотрительно, делать дело постепенно.

Извращая историческую истину, Хрущёв с компанией пришли-де к выводу, что причиной откола Югославии от лагеря социализма и изоляции югославского рабочего класса от международного рабочего движениям заключалась, мол, только в «разрыве между КПЮ и международным коммунистическим движением» в 1948 году. По их словам, позиция, занятая в 1948 и 1949 годах в отношении югославской партии, была неправильной, ибо позиция эта, видите ли, побудила «правящие круги Югославии сблизиться с США и с Англией» (!), заключить «военно-политическое соглашение с Грецией и Турцией» (Т.н. Балканский пакт. Речь идёт о трёхстороннем договоре «о дружбе и сотрудничестве» между Югославией, Грецией и Турцией, заключённом в 1953 году. Этот договор, который в августе 1954 года превратился в военный пакт, связал Югославию с Североатлантическим союзом, членами которого были и являются Турция и Греция.) пойти на «ряд серьёзных уступок перед капитализмом», взять курс на «реставрацию капитализма» и др. Короче говоря, согласно Хрущёву, раз Информбюро заняло строгую позицию в отношении Югославии, эта последняя, со злости или по своему хотению, продалась империализму, подобно той невестке, которая назло своей свекрови с мельником переспала.

По этой логике Хрущёва, наша Партия Труда, когда она прямо противопоставилась хрущёвскому ревизионизму и сожгла мосты с ним, тоже должна была продать себя и страну империализму, так как иначе существовать не могла! Впрочем, позднее так заявил своими собственными устами Хрущёв, который обвинил нас в том, будто мы продались «империализму за тридцать сребреников»!

Но это была только антимарксистская и капиталистическая логика. Наша партия героически противопоставилась хрущёвскому ревизионизму, как противопоставилась до него югославскому ревизионизму, она боролась с ним с той же решительностью, с какой боролась и со всякой другой разновидностью ревизионизма, и тем не менее не продалась и никогда не продастся империализму или кому-либо другому, так как подлинная марксистско-ленинская партия, называя и уважая себя как таковую, независимо от условий, в которых она может оказаться, ни в коем случае не позволяет, чтобы кто-либо продавал или же покупал её, наоборот, она решительно идёт своим путём, путём бескомпромиссной борьбы с империализмом, ревизионизмом и реакцией.

Поэтому, даже в случае, если бы югославское руководство, как утверждал Хрущёв, было осуждено незаслуженно в 1949 году, ничто не позволяло и не оправдывало бы его переход в объятия империализма. Наоборот, тот факт, что оно ещё больше укрепило мосты, соединявшие его с империализмом и мировой реакцией, явился наилучшим подтверждением правоты Сталина, Коммунистической партии Советского Союза, Информбюро, нашей партии и всех других партий, разоблачивших и осудивших его.

Но Никита Хрущёв, будучи последовательным в своём решении реабилитировать белградских ревизионистов, в своём письме обвинял Информбюро, конечно, не называя его по имени, в том, что им в 1948 и 1949 годах «не были использованы до конца все возможности... чтобы попытаться достигнуть урегулирования возникших спорных вопросов и разногласий» что, по его мнению, привело бы к «предотвращению перехода Югославии во враждебный лагерь». Во вручённом нам письме Никита Хрущёв доходил до открытого заявления о том, что «по некоторым вопросам, послужившим поводом для разногласий между КПСС и КПЮ, ...не было основательных причин для спора, что возникшие недоразумения можно было... уладить». Ничто иное не могло доставить большего удовольствия Тито и югославскому руководству! Одним росчерком пера Хрущёв ставил крест на крупных принципиальных проблемах, лежавших в основе борьбы с югославским ревизионизмом, он считал их «несерьёзными причинами», и «недоразумениями» стало быть, он просил извинения у предателей за то, что их, мол, атаковали из-за прошлогоднего снега!

Однако кто же виновен в этих «недоразумениях»? В своём письме Хрущёв не упрекал по имени ни Информбюро, ни Сталина, ни Коммунистическую партию Советского Союза, ни другие партии, солидаризовавшиеся с решениями Информбюро от 1949 года. Видимо, он считал ещё преждевременными такие атаки. Поэтому нашёл «виновников» среди советских - Берия, который своими деяниями вызвал «обоснованные упрёки со стороны руководства КПЮ», а среди югославов - Гьиляса (давно уже приговорённого Тито), «выступавшего с открытой пропагандой ликвидаторских взглядов», «активного сторонника ориентации Югославии на страны Запада» и др.

Итак, согласно Хрущёву, проблема оказывалась весьма простой: в основе разрыва с Югославией лежали не причины, а поводы, мы напрасно обидели вас, виновники нашлись:

у нас Берия, у вас - Гьиляс. Эти враги осуждены обеими сторонами, так что нам остаётся лишь расцеловаться, помириться и забыть о прошлом.

Очень легко этот фокусник запутывал и распутывал дела. Однако мы, албанские коммунисты, которые более десяти лет остриём к острию вели борьбу с предательской кликой Белграда и которые испытывали на себе и смело изобличали её подлости, не согласились и никак не могли согласиться с подобным решением югославской проблемы. Но был ещё 1954 год. Ещё открыто не началась атака на Сталина, ещё ни единого слова не говорили против него открыто, Хрущёв ещё применял весьма изощрённую, мастерски камуфлированную демагогию; в нашем представлении Советский Союз ещё сохранял краски времён Сталина, хотя и поблекшие. Тем более в этом письме, которое глубоко потрясло нас, Хрущёв клялся в том, что всё он делал «в интересах марксизма-ленинизма и социализма», что советское руководство и другие братские партии, пересматривая югославский вопрос, не преследовали иной цели, кроме как ^сорвать эти планы американо-английских империалистов и использовать все возможности для усиления своего влияния на югославский народа, «положительно воздействовать на югославский рабочий класс» и т.д. Он добавлял также, что усилия советской стороны и других партий и стран народной демократии будут служить новым шагом к испытанию «готовности и решимости югославских руководителей следовать по пути социализма».

Всё это заставляло нас быть как можно более умеренными и осмотрительными в своём ответе. В дни нашего пребывания в Москве мы долго обсуждали этот вопрос с Хюсни и другими товарищами из нашей делегации и в заключение передали советскому руководству наш ответ в письменном виде.

В этом ответе, не противопоставляясь открыто Хрущёву, мы отмечали нашу неизменную позицию по отношению к ревизионистскому руководству Белграда, указывали на значение решений 1948 и 1949 годов Информбюро, не допуская никаких намёков на пересмотр прежнего отношения к отклонениям югославского руководства.

Мнению Хрущёва о том, что «разрыв привёл югославских руководителей в объятия империализма» в своём ответном письме мы противопоставили положение о том, что сами югославские руководители изменили марксизму-ленинизму и перевели свой народ и свою родину на путь рабства и диктата американо-английских империалистов, что как раз их антимарксистская линия явилась фактором, нанёсшим тяжёлый ущерб жизненным интересам народов Югославии, что именно они оторвали Югославию от лагеря социализма, что это они превратили югославскую партию в буржуазную партию и оторвали её от международного движения пролетариата.

Чётко отметив эти истины, мы указывали далее, что мы согласны с тем, чтобы коммунистические партии прилагали усилия для избавления народов Югославии от рабства и нищеты, но вновь подчёркивали, что, по нашему мнению, югославские руководители слишком далеко зашли на антимарксистский путь, на путь подчинения американским и английским империалистам.

Этим мы косвенно говорили Хрущёву, что не разделяли его надежд и иллюзий о югославских руководителях и особенно о «товарище Тито», как он начал называть его. Эти мысли я высказал Хрущёву ив беседе, которую имел с ним позднее, 23 июня 1954 года. Но он делал вид, будто не замечал расхождений между нами в связи с югославским вопросом. Быть может, он просто не хотел вызвать конфликт с нами ещё на первых наших официальных встречах с ним, а быть может, недооценивал нас и знать не хотел о наших возражениях. Помню, он находился в состоянии полной эйфории и говорил с уверенностью человека, у которого дела на мази. Он только что возвратился из молниеносной поездки в Чехословакию (он был мастером всякого рода поездок: молниеносных, инкогнито, официальных, дружественных, шумных, молчаливых, дневных, ночных, объявленных, необъявленных, краткосрочных, долгосрочных, со свитой и совершенно в одиночку, и т.д.).

- В Праге, - сказал он мне, - я снова коснулся югославской проблемы с находившимися там представителями некоторых братских партий. Все они полностью разделили мои взгляды и указали на очень важное значение предпринимаемых нашей партией усилий.

Затем, смотря мне прямо в глаза, добавил:

- Мы, венгры, болгары, румыны и другие в последнее время сделали положительные шаги по пути нормализации отношений с Югославией ...

Я понял, зачем подчеркнул он это. Он хотел сказать мне: вот видишь, все мы пришли к согласию, поэтому и вам, албанцам, надо присоединиться к нам.

Я кратко объяснил ему, что история наших отношений с партией и государством Югославии очень длинная, что виновно в разрыве между нами само югославское руководство и что, если албанско-югославские государственные отношения ещё находились на очень низком уровне, то это зависело не от нас, а от непрерывных антимарксистских и антиалбанских вылазок и действий руководителей Белграда.

- Конечно, конечно! - подпрыгнул Хрущёв, и я понял: он не хотел, чтобы я распространялся в обсуждении этой проблемы.

- Мы, - сказал он, - уже приняли все подготовительные меры. Завтра наш посол в Югославии встретится с Тито, который находится на Брионах. Достижение цели, по-нашему, дело весьма вероятное. Если же ничего не выйдет, - закончил он, - есть и другие способы.

Итак, начался роман между Хрущёвым и Тито. Несколько дней спустя свои мысли или «заключения» о «новом анализе» югославского вопроса Хрущёв сообщил Тито в письменном виде! Тито, естественно, был рад тому, что Хрущёв вёл дела так, как он предвидел, но, будучи старой лисицей, не проявил легкомыслия не бросился в объятия Хрущёву. Напротив, Тито думал и добивался того, чтобы Хрущёв, первым опустивший голову, первым и приехал в Белград открыто просить извинения. Тем более, что Тито по горло погряз в болоте империализма и был связан по рукам и ногам, поэтому, даже если бы уронил словечко о «социализме» и «марксизме», то это он обязан был сделать лишь дозами, дозволенными западными патронами, прежде всего американскими империалистами. Оставив его некоторое время в состоянии мучительного ожидания, чтобы основательно расстроить его и так уже расстроенные струны, наконец, к середине августа 1954 года, Тито ответил Хрущёву, также письменно.

Сущность письма белградского ревизиониста заключалась более или менее в следующем: Я рад, что ты, Никита Сергеевич, показываешь себя разумным и великодушным мужем, но тебе надо ещё открыть душу, ещё прямее выйти на новый путь, на путь примирения и объятий. Мы, югославы, писал Тито Хрущёву, согласны помириться, но, как вам известно, мы обзавелись новыми друзьями, с ними нас связывают прочные и глубокие связи, поэтому примирение с вами «должно произойти в направлении, отвечающем нашей политике международного сотрудничества», то есть так, чтобы не порвать, а ещё больше укрепить связи югославов с империализмом.

То же самое, тоном диктата Тито ставит Хрущёву ряд других условий относительно будущих связей:

- во-первых, Тито требовал, чтобы советская сторона больше работала над ликвидацией «отрицательных элементов», сняла препятствия, способствовавшие разрыву 1948 года, и, понятно, этим «мастера из Белграда открыто требовал ревизии всей правильной и принципиальной линии, проводившейся Информбюро, Сталиным и остальными коммунистическими партиями в 1948 году;

- во-вторых, диктовал Тито, будущее примирение не должно подразумевать «полного единогласия при оценке событий и подходе к ним», следовательно, помириться, но так, чтобы каждый действовал по своему усмотрению и в соответствии со своими интересами;

- в-третьих, вопрос о том, какой путь выбрал я и какой выбрал ты для построения «социализма», это дело каждого из нас и оно не должно сказываться на нормализации отношений; стало быть, я буду строить «специфический социализм», а ты должен безоговорочно согласиться с этим;

- в-четвёртых, виновниками конфликта, говорил Тито, не являлись ни Берия, ни Гьиляс, в основе конфликта лежат более глубокие причины, поэтому вам, советским, а заодно с вами и другим, надо полностью отказаться от линии времён Сталина, отказаться от прежних принципов, и тогда истинные причины конфликта отпадут само собой.

Наконец, Тито отклонил предложение Хрущёва о двусторонней встрече в верхах, поставив ему условием «достижение предварительных успехов на пути к нормализации». Подтекст был совершенно ясен: если ты хочешь встретиться и помириться со мною, делай новые шаги на начатом пути, быстрее и смелее распространяй и расширяй в самом Советском Союзе, в других странах и партиях этот «новый» путь, который являлся и является моим старым путём.

И Хрущёв, то будто в гневе, то в восторге от его действий, начал подчинятся условиям и наказам Тито и прилежно выполнять их.

Мы, внимательно и с беспокойством следившие за этим процессом, стали ещё больше подозревать, что подобные позиции уводили Советский Союз на антимарксистский путь. С каждым днём всё более и более убеждались мы в том, что Хрущёв своими фокусами скрывал какую-то коварную игру. Мы замечали, что он ронял престиж Коммунистической партии и советского государства становился на колени перед Тито. Это было для нас неприятно, но, в конце концов, улучшение советско-югославских отношений было их внутренним делом и нам незачем было высказаться против этого. Но мы не соглашались и никогда не могли согласиться с его попытками стереть прошлое и, вопреки реальной действительности, изобразить причины осуждения югославских ревизионистов в совершенно ином свете. То же самое, мы не могли согласиться стать партнёрами Хрущёва в этой опасной и подозрительной идеологической и политической игре. То, что делали румыны, венгры или болгары - это их дело. Лобзаний и примирения с титовцами с нашей стороны не могло быть.

Помимо его ревизионистских убеждений, Хрущёва на этот антимарксистский шаг, несомненно, побудил и Тито. Он не хотел преклониться перед Хрущёвым, поэтому настойчиво требовал, чтобы Хрущёв съездил в Белград, преклонился перед ним и выступил с самокритикой в Каноссе (Белграде). И так было сделано. После года с лишним тайных и открытых контактов со специальными посланцами, после усиленной и весьма интимной корреспонденции между «товарищем Хрущёвым» и «товарищем Тито», наконец, в апреле 1955 года, Тито передал своему новому любимцу, что он был согласен «обвенчаться» и приглашал его справить «свадьбу» либо «на пароходе в Дунае, либо, если вы будете согласны, провести её в Белграде. По нашему мнению, - продолжал краль (на сербско-хорватском языке: король) Белграда, - встреча должна быть открытой и предаться огласке». Хрущёв, которому не терпелось, поехал в Белград, обнялся и поцеловался с Тито, выступил с самокритикой, перечеркнул «решительно наслоения прошлого», и открыл «эру дружбы между двумя народами и двумя партиями» этих стран.

Наша партия осудила поездку Хрущёва в Белград и особенно его решение вычистить нечистого Тито. Всего лишь два-три дня до своего отъезда в «Каноссу» Хрущёв сообщил нам о своём предстоящем шаге, но мы этого ожидали, так как вода, в которую окунулся Хрущёв, лишь на эту мельницу могла привести его. Ездить ему или нет в Белград, это было его дело, пусть он делал, что хотел. Однако нас возмутило и глубоко потрясло его уведомление этим же письмом, что он решил отменить ноябрьское (1949 года) решение Информбюро об осуждении югославского руководства как несправедливое, сообщить Тито об этом своём новом решении и поместить в органе «3а прочный мир, за народную демократию!» коммюнике. В этом коммюнике Хрущёв отмечал, что коммунистические и рабочие партии-члены Информбюро якобы снова рассмотрели вопрос о третьей резолюции совещания Информбюро, принятой в ноябре 1949 года относительно югославской проблемы, и якобы решили считать несостоятельными содержавшиеся в этой резолюции обвинения против руководства Коммунистической партии Югославии и отменить резолюцию Информбюро о югославском вопросе.

Мы направили письмо по этому вопросу Центральному Комитету Коммунистической партии Советского Союза и заявили ему резкий протест («Повседневный опыт нашей партии в отношениях с югославами как до разрыва с ними в 1948 году, так и позднее, вплоть до наших дней, - отмечалось, в частности, в письме, - ясно и в полной мере, на многочисленных и живых фактах свидетельствует о том, что принципиальное содержание всех Резолюций Информбюро по югославскому вопросу было совершенно правильным... На наш взгляд, столь поспешное (и опрометчивое) решение по вопросу большой принципиальной важности без предварительного проведения вместе со всеми партиями, заинтересованными в этом вопросе, глубокого анализа и тем более помещение его в печати и оглашение его на белградских переговорах не только были бы преждевременными, но и нанесли бы серьёзный ущерб общему курсу... Мы убеждены в том, что такая генеральная линия нашей партии в отношениях с Югославией правильная». (Из письма ЦК АПТ, направленного ЦК КПСС 25 мая 1955 года, ЦПА).

Подобное решение в отношении врага международного коммунизма, совместно осуждённого всеми партиями, не могло быть принято в одностороннем порядке Коммунистической партией Советского Союза, не спросив и мнения остальных партий, в том числе и нашей. Остальные партии подчинились решению Хрущёва и желанию Тито о том, чтобы после Хрущёва руководители партий социалистического лагеря съездили в Белград и поцеловали руку Тито, прося у него прощения. Поехали туда дежи с компанией, но мы нет. Мы продолжили борьбу с ревизионистами. Напрасно Левичкин, советский посол в Тиране, пришёл убедить нас отказаться от возражения.

Я принял Левичкина и ещё раз изложил ему в принципе то, о чём мы писали советскому руководству.

- Коммунистическая партия Советского Союза, - заявил я ему, в частности, - учила нас прямо, искренне, по-интернационалистски выражать своё мнение по любому вопросу, связанному с партийной линией. Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза раньше информировал нас и просил также наше мнение по всем вопросам, касающимся совместной политики в отношении Югославии. Мы тщательно изучали мнения советского руководства, высказывали также наше мнение по этим вопросам и, как вам известно, договорились прилагать усилия к улучшению отношений с Югославией.

- Но ведь во вчерашнем ответе вы возражаете против нового шага товарища Хрущёва, - сказал мне Левичкин.

- Да, - ответил я, - для этого у нас свои основания. Мы думаем, что в связи с югославским вопросом имеется большая разница между содержанием прежних писем советского руководства и содержанием последнего письма.

- Какую разницу вы имеете в виду?-спросил Левичкин. - Я думаю, что взгляды нашей партии не изменились.

- Давайте посмотрим, - сказал я ему и достал письма советского руководства. - Вот, например, в письме от 4 июня 1954 года ваше руководство пишет: «Рассмотрев материалы, относящиеся к истории разрыва Компартии Югославии с коммунистическими и рабочими партиями, а также последовавшего за этим выхода Югославии из демократического лагеря, ЦК КПСС считает, что руководящее ядро КПЮ, несомненно, допустило в тот период серьёзные отступления от марксизма-ленинизма, сползание на позиции буржуазного национализма и выпады против Советского государства. Свою недружелюбную политику по отношению к Советскому Союзу руководители КПЮ распространяли и на страны народной демократии, к которым они ещё до разрыва относились высокомерно, требуя признания за собой права на несуществующие особые заслуги и преимуществам».

В том же письме, - сказал я Левичкину, - отмечалось, что «Критика, которой коммунистические и рабочие партии подвергли националистские и другие отклонения руководителей Коммунистической партии Югославии от марксизма-ленинизма, была необходимой и вполне справедливой. Она способствовала марксистской закалке коммунистических и рабочих партий, росту бдительности коммунистов и их воспитанию в духе пролетарского интернационализма».

- Это верно, - пробормотал Левичкин.

- Даже после первых усилий советского руководства улучшить отношения с Югославией, - сказал я далее послу, - югославское руководство продолжало свой прежний путь и оставалось на своих прежних позициях, причём не так давно, а всего два-три месяца назад, в феврале нынешнего года, советские товарищи писали нам, что «руководство югославской партии было серьёзно связано с капиталистическим, миром в своих политических и экономических отношениях».

- Да, да, это так! - повторил Левичкин вполголоса.

- В таком случае, - спросил я его, - почему советское руководство так быстро и столь неожиданно изменило своё мнение и своё отношение к этим столь важным проблемам? И как это можно столь легко и в одностороннем порядке принимать такие решения, как решение об отмене решения 1949 года Информбюро?

Наше Политбюро с большим вниманием и беспокойством обсудило проблемы, изложенные в вашем письме от 23 мая; и мы в своём ответе откровенно и искренне изложили товарищу Хрущёву ряд замечаний.

Во-первых, мы считаем, что генеральная линия, главное, существенное содержание Резолюции ноябрьского (1949 года) совещания Информбюро правильно и его нельзя рассматривать в отрыве от резолюции, опубликованной в июле 1948 года. Её правильность подтверждается также повседневной практикой нашей партии в отношениях с югославами как до разрыва с ними в 1948 году, так и после этого. вплоть до настоящего времени.

Во-вторых, предлагаемая процедура отмены резолюции ноябрьского (1949 года) совещания Информбюро кажется нам неправильной. Срок, предоставляемый коммунистическим и рабочим партиям-членам Информбюро для изложения своих взглядов в связи с содержанием вашего письма, нам кажется очень коротким, недостаточным для принятия решения по такому важному вопросу, как вопрос, изложенный в вышеупомянутом письме. По нашему мнению, столь поспешное решение по такому вопросу большого принципиального значения, без предварительного, глубокого анализа совместно со всеми заинтересованными в этом партиями, и тем более опубликование этого решения в печати и его оглашение на белградских переговорах, не только были бы преждевременными, но и нанесли бы серьёзный ущерб делу общего курса в отношении Югославии.

Что, касается нашей Партии Труда, то она вот уже семь лет борется за проведение своего генерального курса в отношении Югославии, построенного на основе резолюций Информбюро и одобренного также её I съездом (проходил с 8 по 22 ноября 1948 года). Мы убеждены, что этот генеральный курс нашей партии касательно отношений с Югославией правилен. Но даже если на миг допустить, что в этом курсе есть что-то такое, что изменить надо, то для этого нужно было созвать партийный съезд или хотя бы партийную конференцию, да и то после предварительного и глубокого анализа генерального курса всех коммунистических и рабочих партий в отношении Югославии, как и решений и выводов Информбюро.

Поэтому, - сказал я далее Левичкину, - вопросы, изложенные в последнем письме советского руководства, мы предлагаем проанализировать на совещании партий-членов Информбюро, где, если это будет сочтено возможным, приняла бы участие и сказала бы своё слово и наша партия. Только там можно принимать совместное решение по этому вопросу.

Левичкин, который слушал меня с побледневшим лицом, попытался убедить меня одуматься, но, увидев моё настояние, отступил:

- Доложу, - сказал он, - руководству партии о том, что вы мне сообщили.

- В нашем письме товарищу Хрущёву, - отметил я в заключение, - изложено всё, что я вам сказал, но я всё это повторил и вам, чтобы объяснить причину того, что побудило нас занять такую позицию.

Наше возражение было вполне справедливым и отвечало марксистско-ленинским нормам, регулирующим отношения между партиями Мы прекрасно знали, насколько правильными, обоснованными и аргументированными были анализ и решения Информбюро и Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза в связи с югославским вопросом в период 1948-1949 годов. Когда было принято решение об осуждении антимарксистской деятельности югославского руководства, мы не были членами Информбюро. Но Сталин, ВКП(б) и партии-члены Информбюро много раз советовались и с нами в этот период, они очень внимательно выслушали и наше слово о наших отношениях с югославским руководством. Сталин и его товарищи поступали так не только потому, что мы были братскими партиями и поэтому, в соответствии с ленинскими нормами, надо было широко и подробно обмениваться мнениями, но ещё и по той важной причине, что нам, в силу своих особых связей с югославским руководством ещё в годы войны, было много что сказать о нём.

К многочисленным встречам и консультациям по этой проблеме относится и моя встреча инкогнито с Вышинским в Бухаресте в присутствии также Г. Деж, где мы обменялись мнениями касательно совместной позиции, которую надо было занять в отношении предательской деятельности югославского руководства. Приведённые мною на этой встрече многочисленные и неопровержимые доводы и факты получили высокую оценку со стороны Вышинского и Деж, которые назвали их ценным вкладом нашей партии в дело лучшего ознакомления с враждебной и антимарксистской деятельностью руководителей Белграда. Не место здесь подробно говорить об этой встрече, от которой я храню многочисленные воспоминания, но отмечаю её лишь для того, чтобы показать, насколько осторожно и мудро поступали тогда Сталин и Информбюро, производя анализы и принимая решения.

Совершенно противоположное происходило теперь с Хрущёвым и другими советскими руководителями. Именно те, которые теперь осуждали Информбюро и Сталина, обвиняя их в том, будто они неправильно поступали и рассуждали, сами обеими ногами попирали самые элементарные правила взаимоотношений между партиями, показывали себя неоспоримыми повелителями, совершенно не считавшимися с мнением других. Это не могло не разочаровать и встревожить нас.

В те дни Левичкин пришёл ещё несколько раз встречаться с нами. По всей видимости, центр настоятельно требовал от него убедить нас отказаться от своих мнений и согласиться с позицией Хрущёва. Это были очень трудные и сложные моменты. По всей вероятности, Хрущёв заранее уже договорился с руководством других партий относительно того, что он собирался предпринять в Белграде. Так что наше предложение собрать Информбюро для подробного анализа данной проблемы глухому угодило бы в ухо. Потратив много времени на обсуждение данного вопроса в Политбюро, мы решили снова вызвать Левичкина, чтобы объяснить ему нашу позицию. Встретился я с ним 27 мая, в день, когда Хрущёв находился в Белграде, и относительно содержания моей беседы с Левичкиным мы написали второе письмо советскому руководству. Позднее Хрущёв использовал это наше письмо в качестве «аргумента», чтобы доказать, будто мы ошиблись в первом письме, письме от 25 мая, и что якобы спустя два дня мы выступили с «самокритикой», «отказались» от прежнего мнения. Но суть дела не такова, как сие рисовал Хрущёв с компанией.

Как на встрече 27 мая с Левичкиным, так и во втором письме советскому руководству, мы ещё раз объяснили, почему в этом случае мы оказались в явном противоречии с ними.

В настоящем письме мы снова отмечали советскому руководству, что, хотя мы выражали и выражаем наше согласие приложить все усилия для разрешения марксистско-ленинским путём принципиальных разногласий с Югославией, всё-таки мы по-прежнему уверены, что югославские руководители не откажутся от своего пути и не признают своих грубых ошибок.

В связи с югославским вопросом, а главное, в связи с антимарксистской деятельностью руководства Коммунистической партии Югославии, писали мы в своём письме, мы были и являемся особо чувствительными, ибо их враждебная Советскому Союзу, народно-демократическим странам и всему движению пролетариата деятельность особо яростной была против нашей партии и суверенитета нашей Родины.

Подходя к делу именно так, писали мы далее, прочтя ту часть вашего письма, в которой говорится, что можно было сообщить югославам, что ноябрьская (1949 года) резолюция, Информбюро будет отменена, а в связи с этим будет опубликовано и коммюнике в органе «За прочный мир, за народную демократию», мы были глубоко потрясены, так как это, если будет допущено, явится очень большой ошибкой. Мы считали, что настоящая резолюция не должна быть отменена, так как в ней отображается логический ход враждебной и антимарксистской практической деятельности руководства Коммунистической партии Югославии

Мы рассуждаем так: если отпадёт данная резолюция, если отпадёт всё, что в ней было написано, то отпадут, например, и процессы по делу Райка в Венгрии, по делу Костова в Болгарии и т.д. По аналогии, должен отпасть также процесс по делу предательской банды, возглавленной Кочи Дзодзе с компанией. Речь идёт о судебных процессах над Лазло Райком, бывшим министром внутренних дел, а затем министром иностранных дел Венгрии, над Трайко Костовым, бывшим заместителем председателя Совета Министров Болгарии, и другими агентами-провокаторами в бывших странах народной демократии. Они были завербованы рядом империалистических секретных служб, а впоследствии встали и на службу югославской секретной службы.

Титовцы вели агентурную деятельность и против социалистической Албании, завербовав, помимо других, Кочи Дзодзе и, как выяснилось впоследствии, и Мехмста Шеху. Последний был завербован в качестве агента американской разведки директором американской технической школы в Албании Гарри Фульцем, по его приказу поехал в Испанию и, пробыв три года во французских лагерях для беженцев в Сюприенс, Гюрсс и Берне, где был завербован также британским Интеллидженс сервисом, вернулся в Албанию. Во время Национально-освободительной борьбы стал агентом югославских троцкистов, а позднее и советских ревизионистов. (См.: Энвер Ходжа, «Титовцы» (Исторические записки). Издательство «8 Нентори», Тирана, 1983, изд. на рус. яз., стр. 579-647).

Враждебная нам деятельность предательской шайки Кочи Дзодзе была связана с антимарксистской, ликвидаторской и буржуазно-националистской работой руководства Коммунистической партии Югославии, которая и составляла её источник. Справедливая принципиальная борьба против этой вражедбной нам деятельности была одним из направлений курса, принятого I съездом нашей партии. Мы, - говорилось в нашем письме, - никогда не сдвинемся с этой правильной линии. Итак, мы полагали, что отмена указанной резолюции, как ошибочной, не только явится извращением истины, но и создаст тяжёлую для нашей партии обстановку, вызовет смятение, побудит антипартийных и враждебных нам элементов активизироваться против нашей народной власти и нашей партии, как и против Советского Союза. Мы никак не можем допустить создания подобной обстановки.

Мы, - писали мы далее советскому руководству, - переживали трудное положение и сожалели и сожалеем о том, что по этому вопросу мы не можем быть одного мнения с вами.

Таково было в сущности содержание нашего второго письма советскому руководству.

Если здесь есть место для употребления слова «отказ», то единственный факт, в отношении которого можно его употреблять, это неповторение с нашей стороны предложения о предварительном созыве совещания Информбюро. Такое предложение было бы бесполезным, ибо Хрущёв уже сделал всё совершившимся фактом и вылетел в Белград. С другой стороны, хотя мы и изложили своё мнение в защиту принципов, мы не могли открыто выступить против советского руководства и других в такое время, когда проблема ещё находилась в фазе своего развития. Во всяком случае, мы ещё больше повысили бдительность, ещё зорче стали смотреть в оба. Для нас как в прошлом, так и в последующем отношение к белградским ревизионистам было и оставалось пробным камнем при оценке того, проводит ли данная партия правильную, марксистскую или же ошибочную, антимарксистскую линию. Оно и впредь должно было служить оселком и для Хрущёва и хрущёвцев.

Вскоре после этих событий, летом 1955 года, я получил приглашение «непременно выехать в Советский Союз на отдых».

При Сталине я ездил туда по делам и очень редко на отдых. Во время же Хрущёва на нас стали оказывать настолько сильное давление, чтобы мы ездили туда на отдых, что просто трудно было отказать, ибо советская сторона ставила вопрос в политическом плане. Но мне не хотелось ехать на отдых в Советский Союз, ибо фактически там нельзя было отдыхать и приходилось тратить много времени. Чтобы добраться до Москвы, нам приходилось ехать на пароходе восемь дней от Дуррсса до Одессы, причём на небольших пароходах (как «Котовский», «Чиатура»), которые здорово качали. Ещё двое суток - на поезде Одесса-Москва, затем один день - на самолёте от Москвы до Кавказа (Кисловодск и др.), то есть 11 дней туда и 11 обратно, плюс несколько дней на совещания, так что можно представить себе, что это был за отдых.

Сразу же по прибытии в Москву начинались встречи с советскими руководителями, но эти встречи уже не были приятными, как со Сталиным. Они теперь приходили то в атмосфере глухого гнева, то в явно натянутой атмосфере.

Так было и на этот раз. Прибыв в Москву, я имел две встречи с Сусловым.

С первых же слов он сказал мне, что будем беседовать о югославском вопросе, и диктующим тоном подчеркнул:

- Руководство вашей партии должно хорошо учесть этот вопрос, вам не следует подходить косно к югославской проблеме.

Я слушал, не отрывая глаз от него, и он, почувствовав моё недовольство, сделал своего рода отступление:

- Их ошибки остаются ошибками, - сказал он, - но наша цель заключается в том. чтобы подружиться с ними и двигать вперёд дружбу с Югославией. Наш Центральный Комитет, - продолжал он, - на своём последнем заседании ещё раз проанализировал наши отношения с Югославией, и доклад по этому вопросу мы передадим вам лично, так как он совершенно секретный.

Он замолк на мгновение, стремясь угадать, какое впечатление произвели на меня его слова, а затем добавил:

- Главное это то, что Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза рассмотрел югославский вопрос в реалистичном свете, с учётом предательской работы Берия, и в связи с этим мы выступили с самокритикой. Наш Центральный Комитет пришёл к заключению, что разрыв с Югославией был ошибкой, значит, мы поторопились.

- Как поторопились?! - сказал я ему. - В своё время этот вопрос глубоко и подробно анализировался и обсуждался, были вскрыты истинные идеологические и политические причины возникших разногласии.

- Главной причиной этого разрыва, - продолжал Суслов, - являются не идеологические вопросы, хотя ошибки у них были, и об этом прямо было сказано югославам. Главная причина заключается в клевете, возведённой на югославских руководителей в отсутствии терпения с нашей стороны. Принципиальные ошибки югославов надо было обсудить, доказать и сгладить. Этого не было сделано.

- Из всех рассмотренных фактов, - отметил он далее, - получается, что нет ничего состоятельного для того, чтобы сказать, что югославские товарищи отклонились и продали Югославию; в то же время не получается, что югославская экономика зависит от иностранцев.

- Вы уже простите меня, - сказал я ему, - но давайте на один момент оставим в стороне то, что было проанализировано и решено в 1948 и 1949 годах. Возьмём только вашу корреспонденцию с югославским руководством за последние два года. Не только в некоторых из ваших писем, но ив своих письмах сами югославы признают, что они установили прочные связи с Западом. Как же теперь понимать ваши противоположные оценки относительно этих вопросов?

- Некоторые ошибки были допущены, но их следует тщательно рассмотреть, - сказал Суслов и стал приводить мне ряд «аргументов» в доказательство того, что югославские руководители не стояли, мол, на ошибочном пути. Естественно, он тоже попытался взвалить вину на Берия и Гьиляса и на империализм, пытающийся «перетянуть Югославию на свою сторону».

Молотов также, - продолжал Суслов, - занимал довольно сектантскую позицию в этой проблеме. Он сам допускал ошибки в государственных отношениях с Югославией и настаивал на том, что это не его ошибки, а югославских товарищей. Но Центральный Комитет потребовал от Молотова доказать, в чём заключаются ошибки югославов, и мы резко раскритиковали его за его позицию. Наконец, и он солидаризовался с Центральным Комитетом.

Взяв слово, я подробно рассказал ему о наших отношениях с югославским руководством, начиная со времени Национально-освободительной борьбы. Я отметил основные агентурные и антиалбанские вылазки, которые они предпринимали и продолжали всё время предпринимать против нас (В период с 1948 года по 1955 год югославской агентурой было заслано или сколочено в Албании 307 банд агентов, диверсантов и преступников, которые были схвачены или уничтожены все до единого. За этот же период в нашей стране были раскрыты и уничтожены тайные агентурные группы и организации, созданные и управляемые югославскими секретными службами в сотрудничестве с западными.) и в заключение сказал ему:

- Именно эти и многие другие факты, каждый весомее другого, убеждают нас в том, что югославское руководство не стояло и не стоит на правильном пути. Тем не менее, мы всегда выступали и выступаем за нормальное развитие государственных отношений с ними.

- Согласен, согласен! - сказал Суслов. - Надо поступать с более открытым сердцем. Это в интересах нашего лагеря; нельзя допустить, чтобы Югославию забрали у нас империалисты.

В заключение этой встречи, будто мимоходом, он сказал мне:

- В прошлые годы вы осудили многих врагов, обвиняемых в связях с югославами. Посмотрите их дело, и тех, которых следует реабилитировать, реабилитируйте.

- Мы никого не обвиняли и не осуждали несправедливо, - решительно сказал я ему, и мы расстались с ним, получив его наказ быть «более великодушными».

Стало ясно, зачем они пригласили меня на отдых. Однако хрущёвцы этим не ограничились. Они уже разработали дьявольские планы, чтобы во что бы то ни стало заставить нашу партию встать на их путь примирения с белградскими ревизионистами. На этот раз мне отвели какую-то дачу под Москвой, которая, как они мне сказали, когда-то принадлежала Сталину. Это была простая дача, все главные помещения, в том числе и наша спальня, которую отделяла от коридора стеклянная дверь, были расположены на первом этаже. С правой стороны размещались столовая, студия и гостиная, которые врезались мне в память за то, что были очень убого меблированы. С левой стороны, через коридор и комнату с тахтами, расположенными вдоль стен, можно было входить в кинозал. За двором не было нужного ухода - было очень мало цветов и зелени. Не было тенистых деревьев, а была построена дугообразная беседка со скамейками, тоже дугообразными, прикреплёнными к столбам; там сидели и играли дети. Рядом с домом - участок земли, вроде огорода. Именно в этом доме однажды ночью мы услышали сильный стук в стеклянную дверь, отделявшую нашу спальню от коридора. Моя жена, Неджамие, поспешно встала, полагая, что нашему сыну нездоровится, так как в тот день он упал и ушиб руку. Она вышла и вмиг вернулась и говорит мне:

- Это один из дежурных офицеров, тебя Микоян просит к телефону.

Я спросонок спросил, который час.

- Половина первого, - ответила Неджмие.

Я что-то накинул на плечи и пошёл в студию, где находился телефонный аппарат. С другого конца Микоян, совершенно не спросив извинения за телефонный звонок за полночь или за то, что он разбудил меня, говорит мне:

- Товарищ Энвер, здесь в Москве, находится товарищ Светозар Вукманович Темпо (Бывший член югославского руководства. Во время Нацонально-освободительной борьбы играл роль титовского «странствующего посла» в балканских странах, стремясь осуществить шовинистические панславянские цели титовской клики и расколоть коммунистические партии и национально-освободительное движение в этих странах. Как во время войны, так и после освобождения от наци-фашистских захватчиков стоял на явно антимарксистских и антиалбанских позициях. (См.: Энвер Ходжа, «Титовцы» (Исторические записки), Издательство «8 Нентори», Тирана, 1983, изд. на рус. яз., стр. 42-75, 90-105, 369). я до сих пор с ним был. Вы его знаете, и хорошо было бы встретиться с ним; он согласен встретиться с вами завтра.

Некоторое время я помалкивал у телефона, тогда как Микоян, который и не намеревался спросить моего мнения, сказал: «Итак, согласен, завтра» - таким тоном, будто он отдавал распоряжения какому-либо секретарю обкома.

- Как это так, «согласен», товарищ Микоян? - сказал я. - Ведь я имел беседу с товарищем Сусловым и изложил ему взгляды нашей партии на позиции Югославии и Тито, Микоян стал читать мне по телефону трафаретный монолог о «социалистической Югосливии» о Тито, который является «хорошим человеком», об ошибках Берия и грехах, допущенных, мол, нами (Советским Союзом и Информбюро), и в заключение сказал:

- На этот шаг вы должны пойти, товарищ Энвер, вы знакомы с Темпо, поговорите с ним, постарайтесь сгладить разногласия, это в ваших интересах и в интересах лагеря. Вы тоже должны помочь предотвратить переход Югославии в лагерь империализма... Итак, согласен, завтра.

- Согласен, согласен, завтра, - процедил я от злости. Я лёг в постель, но сон убежал из-за отвращения к этим закулисным сделкам и совершившимся фактам, которые лихорадочно стряпали хрущёвцы на своём пути измены. Я два раза встречался с Темпо в Албании во время войны, и оба раза мы ссорились, так как он был груб и кичлив донельзя. Он возводил ложные обвинения на нашу борьбу и наших людей, руководивших ею, или же вносил нелепые предложения «о балканском штабе», который неизвестно, как должен был функционировать в тех условиях, когда мы с трудом поддерживали сообщение между различными зонами внутри страны, не говоря уже о целях, которые скрывались за этим «штабом». Ну а теперь, что же мне сказать Темпо после всего того, что они совершили против нас, начиная с Тито, Ранковича, их посланцев - Велимира Стойнича, Ниязи Диздаревича и вплоть до их агентов - Кочи Дзодзе с компанией? Как же можно старую собаку батькой звать?! Всю ночь напролёт я провёл не смыкая глаз, думая над тем, что делать. Время ещё не пришло рассчитаться с хрущёвскими ревизионистами.

На следующий день мы встретились с Темпо. Я начал говорить ему о том, что произошло.

- Оставим в стороне пройденное, - сказал он и начал говорить о положении Югославии. Он сказал мне, что в области промышленности у них были достижения, но не хватало сырья.

- С сельским хозяйством дела у нас очень плохо, - сказал он мне, - мы сильно отстаём, поэтому думаем приложить больше усилий к его подъёму. Из-за допущенных в сельском хозяйстве ошибок, - продолжал он, - нам приходилось и приходится туго.

И так он продолжал говорить мне о пережитых ими трудностях и о том, что они были вынуждены получать от западных стран помощь по высоким процентам.

- Теперь нам помогает Советский Союз. и соглашение с советскими осуществляется успешно, - заключил он.

Я тоже говорил ему о достижениях нашей страны за этот период и о трудностях, на которые мы наталкивались и продолжали ещё наталкиваться; рассказал о комиссии по Охридскому озеру и о затягивании переговоров их стороной, но он сказал, что ничего не знал об этом ибо «это были планы македонцев».

- Тем не менее давайте-ка лучше посмотреть вопрос о Шкодринском озере, где выгоды будут более значительными для обеих сторон, особенно для вашей стороны, - добавил он. Вот так прошла встреча с Темпо, которую мне подстроили советские.

После встречи с ним, Микоян и Суслов сказали мне в один голос:

- Вы хорошо сделали, что встретились с Темпо, теперь лёд уже разбит.

По-ихнему, лёд, горой вставший между нами и титовскими ревизионистами, можно было разбить одним только случайным совещанием или встречей, но мы думали не так. В отношениях между нами и Югославией не могло быть «весны» и оттепели в идеологической области, мы не намеревались утонуть в трясинах мутных вод хрущёвцев и титовцев. 

Тезисы XX съезда и особенно удар, который был нанесён Сталину «секретным» докладом Хрущёва, воодушевили ревизионистских элементов как в партиях социалистических стран, так и в других партиях. Под воздействием реабилитации врагов социализма в Советском Союзе, начали всплывать на поверхность «дела» Райка, Костова, Гомулки, Сланского и других осуждённых диктатурой пролетариата врагов.

Вся подрывная контрреволюционная деятельность, которую хрущёвская клика развернула в Советском Союзе, служила и её внешнеполитическим целям. Её основные цели в этом направлении на первых порах заключались в следующем: закрепить своё господство в тех партиях и бывших странах народной демократии, которые она считала уже поставленными под свой контроль, и зажать в кулак те партии и страны, которые ещё ей не подчинились; полностью поставить себе на службу коммунистические и рабочие партии капиталистических стран; завоевать доверие американского и мирового империализма, подрывая социализм в Советском Союзе и в других странах, пропагандируя «творческий марксизм» посредством целого ряда оппортунистических тезисов.

Хрущёв думал, что клеветой на Сталина он «расположит» всех к Советскому Союзу и особенно к себе. Таким образом, считал он, будет удовлетворена мировая реакция, а вокруг него сплотятся все остальные партии, смягчится и сблизится Тито, и они вместе, воскресшим семейством, сойдутся на пути с мировым империализмом и капитализмом. Хрущёв и хрущёвцы говорили им: «Мы не являемся больше коммунистами времён Ленина и Сталина, коммунистами с кинжалом в зубах. Мы уже не за мировую революцию, мы за сотрудничество, за мирное сосуществование, за парламентский путь. Созданные Сталиным концлагеря мы открыли и реабилитировали Тухачевских и Зиновьевых; мы можем пойти ещё дальше и реабилитировать также Троцкого. Мы выпустили на волю солженицыных и дали разрешение на издание их антисоветских книг. Мы Сталина убрали прочь из мавзолея и сожгли его тело». (Своё решение удалить тело Сталина из Мавзолея советские ревизионисты объявили на XXII съезде КПСС, который проходил с 17 по 31 октября 1961 года. На этом же съезде Хрущёв внёс предложение воздвигнуть в Москве памятник всем контрреволюционерам, чтобы увековечить, как он заявил, «память товарищей, ставших жертвами произвола».). Тем, кто считал преступлением этот наш акт против Сталина, мы сказали: «Хотите эту дохлую клячу? Заберите её!».

Хрущёву, как я отметил и выше, понадобилось убрать своих противников не только в Советском Союзе, но и в странах народной демократии. Тех, которые верили в марксистско-ленинскую линию Сталина, пришлось устранить с руководства партий. Тех, кто выступал против Тито, с которым Хрущёв уже поладил, также понадобилось убрать, тогда как те, которые осудили в своих странах агентов Тито, должны были реабилитировать этих предателей и выйти из состава руководства. Хрущёв прибег ко всему: Готвальд умер. Берут тоже умер, Гомулка и Кадар вновь пришли к власти, Деж запел на иной лад, Ракоши и Червенков были ликвидированы. Только нас Хрущёву не удалось ликвидировать.

Понятно, что, добиваясь сближения с американским империализмом, хрущёвский ревизионизм стремился выступить на арену мощным партнёром с развитой промышленностью и сельским хозяйством, соперничающими с промышленностью и сельским хозяйством Соединённых Штатов Америки, (как они рекламировали вовсю), и со своей колониальной империей, в которую должны были войти страны социалистического лагеря.

Своё дело по созданию этой «империи» Хрущёв с компанией начали ещё раньше, а теперь дальше продолжали его. Кое-где это дело шло без помех, а кое-где имелись трения, тогда как в Албании подобным стремлениям не было суждено осуществиться.

Болгария, например, никогда не доставляла хлопот советским ревизионистам. После смерти Димитрова и Сталина, по-видимому, уже нельзя было навязать Болгарской коммунистической партии «авторитет» Вылко Червенкова. Он стал помехой на пути Хрущёва, и, по всей видимости, его устранению способствовали и советские интриги, интриги Хрущёва, который захватил власть и известно, чего натворил.

Сразу же после XX съезда Червенкова, который в то время был премьер-министром, обвинили в превозношении «культа личности» в «ошибках» и т.д. Но Вылко, должно быть не был из тех, кто создавал себе культ. Он скорее всего был использован в качестве «головы», которую надо было бить для оправдания «исправлений» - реабилитации Костова с компанией. Червенков тихо-мирно уступил пост премьер-министра Антону Югову, которому также недолго было суждено сидеть на этом посту.

При Димитрове Антон Югов был министром внутренних дел, а с приходом Червенкова он стал зампремьером, и позднее премьер-министром. Югов во время войны боролся в подполье, причём хорошо боролся; он был одним из главных и наиболее динамичных руководителей, особенно на восстании, приведшем к 9 сентября 1944 года, дню освобождения Болгарии. Когда впервые побывал в Болгарии, я заметил, что Димитров относился с особым уважением к Югову, держал его близко и, по всей видимости, очень доверял ему. Несмотря на некоторые недостатки его, насколько я его знал, после смерти Димитрова, среди болгарских руководителей Югов, по-моему, был самым подкованным политически и идеологически деятелем, убеждённым в своих взглядах, смелым и хорошим организатором. Я неоднократно встречался с ним в Болгарии, в Москве да и в Албании, когда он был с визитом в нашей стране, и со мной он всегда был откровенным и любезным, приятным собеседником.

Югов хорошо знал положение Болгарии в политическом, экономическом и организационном отношении, причём, по моему впечатлению, он знал его не столько по докладам, сколько по контактам. Он разъезжал по стране и был массовиком. Не только был наделён организаторскими способностями, но и был человеком, принимавшим решения и умевшим защищать их. Иными словами, Югов не был руководителем-приспособленцем, из тех, у которых на языке выражение «Да-да, слушаюсь!».

В деле становления Болгарской коммунистической партии под руководством Димитрова сыграл свою роль и Югов. То же самое надо сказать и о промышленности и сельскохозяйственных кооперативах, которые были созданы по примеру и образцу советских колхозов.

Когда Червенков был снят с поста Генерального секретаря партии, этот пост занял Живков, тогда как Югов остался на том же месте, на посту заместителя премьер-министра. Хитрец Хрущёв предпочёл ему Тодора, который больше устраивал его. Хрущёв не мог маневрировать Юговым по своему усмотрению. Понравилось ли Югову подобное решение Хрущёва? Наверняка нет, и это он демонстрировал. Всякий раз, когда мы бывали вместе, бросалось в глаза, что Югов совершенно не считался с Живковым.

В одно прекрасное утро и Югов, наподобие Червенкова, был ликвидирован без шума и треска. Мы так и не узнали причины его устранения, но можем догадаться. Он, по всей видимости, был против Живкова, т.е. против Хрущёва. Одним словом, он, должно быть, выступал против колонизации Болгарии хрущёвским Советским Союзом, против утраты независимости и суверенитета Болгарии. Югов, по всей вероятности, не был и не стал, как Живков, марионеткой в руках хрущёвцев.

Наряду с положительными чертами, которыми был наделён Югов, как руководитель и как личность, он, на мой взгляд, имел и недостатки. Его основным недостатком было высокомерие, проявлявшееся в восхвалениях и выражениях, которые он употреблял с целью возвышать себя и свою работу. Я разъезжал с ним по Болгарии, он сопровождал меня в города, на поля, в сельскохозяйственные кооперативы, исторические места, на фабрики, художественные представления и т.п. Я восхищался красотами страны, был доволен любовью болгарского народа и болгарских коммунистов к нашему народу и нашей партии. Компания с Юговым всегда была приятной и весьма поучительной.

Однако везде в нём давала себя знать тенденция самовосхваления. Мы ехали на автомобиле, проезжали по деревням, и Югов не упускал случая указывать мне не только название каждого кооператива, но и количество земли, коров и лошадей и даже поголовья коз, которыми они располагали, не говоря уже о виноградниках, сорте винограда, количестве плодовых деревьев. Всё по статистике! Ну ладно, но ведь и сами статистики ошибаются! А он, Югов, нет, «за словом в карман не лез», как будто хотел говорить мне: «Да вот, я в курсе всего».

Когда устраивали для нас народные представления, он вскакивал на ноги, танцевал и пел. Он был весельчаком.

Тем не менее, Югов был добрым человеком, и я храню хорошие воспоминания о нём. Полагаю, что он не переродился политически и идеологически.

Его устранением Хрущёв окрестил руководителем Болгарии, вернее, «приказчиком» советских в Болгарии, Тодора Живкова. Насколько высоко поднял Димитров престиж Болгарской коммунистической партии и Болгарии, настолько же низко опустил этот престиж Тодор Живков. Этот человек без личности всплыл на поверхность с помощью Хрущёва и стал его послушным лакеем. Когда я встречался с Димитровым, даже и не видел где-нибудь Живкова. Позднее, при Червенкове, я видел его раза два. Один раз он пытался объяснить мне положение болгарского сельского хозяйства, а другой раз сопровождал меня куда-то, за Софию, на земляничную плантацию.

Когда он рассказывал мне о сельском хозяйстве, видно было, что говорила не голова Живкова, а его тетрадка. Он был противоположностью Югова. В книжку с алфавитом он заносил цифры обо всём, начиная с населения страны и вплоть до марок табака. Другими словами, он целый час морочил мне голову цифрами без выводов. Другой товарищ, который был с ним, рассказывал намного лучше о болгарской экономике вообще, о промышленности - в частности. Живкова я позабыл совсем, однако, позднее, когда был снят Червенков, он был выдвинут на пост первого секретаря (!). Мы удивились, хотя нечего было удивляться. Я узнал его и на этой должности! Он был тем же самым, за исключением одного только изменения; чтобы отличаться от прошлого, он принял несколько иной вид; больше не вынимал книжки, губы у него часто растягивались в улыбку, носил кепку и говорил «по-народному».

Да и после этого я не имел с ним ни одной серьёзной беседы. Мы неоднократно ели вместе с товарищами из болгарского руководства, Живков возил нас из одного дворца царя Бориса в другой, из Софийского в Эксиноградский в Варне, но он ничего толком не говорил, кроме какой-нибудь пустой беседы, лишь бы время скоротать.

Метаморфозы с Живковым происходили по мере воспитания его Хрущёвым. Лейтмотивом Живкова стало: «Навеки с Советским Союзом!». Хрущёву удалось полностью подчинить его себе. Живко принадлежит заслуга в том, что он «состряпал» и выдвинул идею «сверять часы с часами Хрущёва». Живков воспринял тактические приёмы Хрущёва в отношениях с коммунистическими и рабочими партиями: сегодня он говорил против Тито, завтра - в пользу его, сегодня открывал границы для ярмарок с югославами, завтра - закрывал их, сегодня рекламировал Македонию, завтра обходил её молчанием. Следуя пути и «советам» Хрущёва, Живков стал «деятелем», и хрущёвские ревизионисты, подняв его «личность», прибрали к своим рукам всю Болгарию. Этой страной, всеми областями её жизни руководят советские люди. Формально существуют болгарское правительство, болгарская партия и болгарская администрация, но фактически всем правят советские. Хрущёвцы превратили Болгарию в опасный арсенал. Болгария стала плацдармом русских социал-империалистов против нашей страны и других балканских стран. Это дело рук Живко и его группы, которые пожирают харчи Болгарии и услуживают советскому социал-империализму.

Как показывают исторические факты, Деж и компания также были и остались сателлитами Хрущёва. Они держали нос по ветру. Тесная дружба между Тито и Хрущёвым знает и ссоры, вызванные венгерским, польским вопросами и т.д., значит, ссоры и размолвки, за которыми следовали примирение и лобзания друзей. Деж же утратил всякое политическое достоинство, окончательно пустил себя в водоворот предательской антимарксистской деятельности Хрущёва, подхватывавший и бросавший его куда ему угодно и как ему угодно.

На том, что произошло в 1960 году в Бухаресте и Москве я остановлюсь ниже, а здесь мне хочется лишь отметить, что Деж в этих событиях ещё раз обнаружил своё неизменное нутро человека, которому ничего не стоило поднимать и опускать любой флаг. Имеются некоторые ключевые моменты в жизни и деятельности человека, которые, взятые в целом, рисуют его портрет. Вот портрет Деж: в 1948 и 1949 годах он выступал решительным и усердным антиревизионистом и антититовцем; после 1954 года - страстным и усердным проревизионистом и протитовцем; в 1960 году - прохрущёвцем первой руки; позднее же стало очевидно; что и этот флаг он закачал, с тем чтобы маневрировать одновременно двумя-тремя флажками. Короче говоря, он был политиканом конъюнктурных пируэтов, проводившим линию «и туда и сюда», и с Тито, и с Хрущёвым, и с Мао Цзэдуном, а его преемники - и с американским империализмом. Он и его преемники за любого могли стоять и стояли, но только за последовательный марксизм-ленинизм не стояли и не могли стоять.

Мы были свидетелями как периода расцвета дружбы между Деж и Хрущёвым, так и периода трещин в этой дружбе.

Хрущёв считал, что Деж сидел у него в жилетном кармане, как ножик из слоновой кости, который он вынимал и играл им на совещаниях. Он думал использовать Деж так, как использовал и свой ножик. Расценив ситуацию подходящей, Хрущёв после 1960 года выдвинул аннексионистский план - план экономического присоединения всей территории от Бухарестской области вплоть до границ с Советским Союзом к Советской Украине в виде «сельскохозяйственно-промышленного комплекса». Подобная идея была очень глупой. Деж на многие удочки попадал, но на этот раз воспротивился.

Только тогда, когда Хрущёв наступил Румынии на мозоль, Дсж прекратил открытые выпады против нас. Однако Деж никогда, и после этого, не набрался ни капельки гражданской, не говоря уже о марксистско-ленинской смелости выступать хотя бы с малейшей самокритикой перед нашей партией за всё то, чего он наделал и наговорил на нас. Этот ревизионист, который поцеловал руку у Тито, не попросил извинения у нашей партии.

Говорили, что Деж умер от рака. Мы, в знак дружбы с румынским народом, направили делегацию на его похороны. Там Чаушеску, сменивший Деж, только руку подал нашей делегации. И мы отплатили той же монетой этому новоиспечённому ревизионисту, который, с тех пор как пришёл к власти, своим неизменным девизом сделал политику сделок со всеми ревизионистскими и империалистическими лидерами: с Брежневым, Тито, Мао, Никсоном, со всей мировой реакцией.

Этот человек, который был маленьким холопом Деж, захватив власть, основательно изобличил Деж и, закрепляя свои позиции, бьётся стать «мировым», как Тито и даже занять ему место в силу некоторого сопротивления якобы скрытому давлению советских.

И после возникновения противоречий между румынами и советскими, государственные отношения между нами остались в прежнем положении - холодными, чёрствыми, безвкусными отношениями. Партийных отношений с румынской партией мы не поддерживали и не будем поддерживать, покуда она во всеуслышание не признает ошибки, допущенные по отношению к нашей партии.

Мы, конечно, очень сожалеем о том, что Румыния превратилась в капиталистическую страну, наподобие Югославии, Советского Союза и др.; жила только одна слава, что она социалистическая.

Все эти дежи, живковы, чаушеску и др., которых Хрущёв и хрущёвцы использовали и используют в своих целях, являются порождением ревизионизма.

Марксистско-ленинское доверие и марксистско-ленинскую дружбу советские хрущёвцы подменили господством великой «социалистической» державы с целью создания «социалистической семьи», «социалистического содружества», где ныне вершит закон железная рука Брежнева и советских маршалов, которые над головой каждого «заблудшего сына» семьи размахивают палицей Варшавского Договора.

Хрущёв с компанией не терпели никакой критики и никаких замечаний, они выступали против всякого взаимного контроля и дисциплины, как бы они ни были формальными. Совещания, заявления, совместные решения для них были формальными, несуществующими, если они мешали их планам.

Почему хрущёвцы ликвидировали и тем более опорочили Информбюро? Да потому, что Информбюро осудило Тито и что его считали порождением Сталина, заслужившим «дурную славу» в глазах империалистов. Понятно, тут речь шла не об организационных формах, ибо, в конце концов, какова по форме разница между «бюро контактов», предложенным Хрущёвым (которое никогда не было создано), и Информбюро? Их цель заключалась в том, чтобы реабилитировать Тито и сделать приятное империализму.

Однако, позднее совещание партий социалистического лагеря выбросило на свалку предложение об этом «бюро» частично оттого, что хрущёвцы передумали, частично из-за возражений, особенно со стороны поляков. Они, (Охаб и Циранкевич) выступали довольно активно против подобной идеи. Причём и когда было принято решение о создании совместного органа, они сказали:

- Ну ладно, пусть будет на всякий случай, ведь, по-видимому, надо нам иметь его.

Мне помнится энтузиазм, с которым на этой бесплодной встрече Тольятти воспринял идею Хрущёва, тут же продвинув её дальше: он настаивал на создании двух «бюро контактов» - одного для партий социалистических стран, другого - для партий капиталистических стран! Будущий отец «полицентризма» дальше «углубил» эту идею и внёс предложение, согласно которому Коммунистическая партия Советского Союза не должна была входить во второе бюро, «хотя, - приукрасил Тольятти своё предложение, - она будет нашим руководителем».

Итальянская ревизионистская партия шла в авангарде враждебной работы против международного коммунизма и против коммунистических и рабочих партий и стран социалистического лагеря.

Итальянские и французские «коммунисты» питали большие иллюзии о буржуазной демократии и парламентском пути. После Второй мировой войны итальянская и французская компартии входили и в состав буржуазных правительств первых времён. Это было и тактикой буржуазии, рассчитанной на избежание забастовок и хаоса и на восстановление экономики, но особенно - на закрепление её не только экономических, но и военных позиций и на усиление полицейских мер. Это участие коммунистов в буржуазных правительствах явилось соломенным огнём. Буржуазия выгнала коммунистов из власти, разоружила и вынудила их встать в оппозицию, ввела такие избирательные законы, при которых, несмотря на большое число голосов, полученных коммунистами, число их депутатов в парламенте было сведено к минимуму.

Тито и Тольятти, как выяснилось впоследствии, ещё тогда были одного поля ягоды, вот почему итальянская компартия, хотя и не сразу открыто, пришла на помощь партии Тито. Тольятти, который был убеждённым, замаскированным ревизионистом, и всё руководство Итальянской коммунистической партии, входившей в Информбюро, были огорчены осуждением Тито. Они проголосовали за это осуждение в силу обстоятельств - они не смели выступить открыто; однако время подтвердило, что итальянские ревизионисты томились усердием лобзаться с Тито.

Поездка Хрущёва в Белград и его примирение с Тито дали возможность Тольятти и его компании не только поехать в Белград встретиться и помириться с титовцами, но и открыто развивать свои ревизионистские, раскольнические взгляды, свою тенденцию против Сталина и Советского Союза не только как государства, но и как системы. Тольятти и тольяттинцы открыто взяли сторону Тито и не стали проводить хрущёвскую тактику зигзагов. В свою очередь, Хрущёв маневрировал и в отношении Тольятти, хвалил и в то же время мягко попрекал его, чтобы держать его в узде.

Лидеры итальянской партии - Тольятти и Лонго с компанией - проявили особую тягу к ревизионистским положениям XX съезда и, в частности, к измышлениям Хрущёва против Сталина. Немного времени спустя после этого съезда, Тольятти, в своём интервью журналу «Нуови аргоменты», разразился выпадами против социалистической системы, против диктатуры пролетариата и против Сталина. При этом он выдвинул и свою идею «полицентризма», явившуюся идеей раздробления и раскола международного коммунистического движения

Между тем руководители Французской коммунистической партии Торез, Дюкло и другие, правду говоря, вначале, нехорошо встретили «секретный» доклад Хрущёва против Сталина и не одобрили его. После того, как этот доклад был опубликован в западной печати, Политбюро Французской коммунистической партии опубликовало заявление, в котором осуждало этот акт и выражало свои оговорки относительно выпадов против Сталина. Касаясь этой проблемы, сам Торез говорил мне: «Мы попросили разъяснений у советских товарищей, они дали нам их, однако мы не убеждены». Я же заметил Торезу: «Вы не убеждены, а мы совершенно не согласны. Так что Торезу и Французской коммунистической партии давно было известно наше мнение о XX съезде и измышлениях хрущёвцев против Сталина.

Французы и итальянцы ладили друг с другом как кошка с собакой. Я уже беседовал с Торезом и Дюкло о том, что руководители Итальянской компартии выступали против марксистско-ленинской линии, в защиту титовских ревизионистов и против нашей партии. Они и вообще французы вначале хорошо относились к нам. Мы держались наших взглядов, а они - своих. Мы беспрерывно продолжали атаковать титовцев, они, видно было, нисколько не доверяли Тито. Да и в отношении итальянских руководителей мы стояли на одних и тех же позициях.

До событий, приведших к расколу, у нас гостили товарищи Марсель Кашен и Гастон Монмуссо, два выдающихся ветерана коммунизма. Вся партия и весь народ принимали их радушно и сердечно. Я имел с ними очень откровенные и сердечные беседы. Они совершили поездку по нашей стране, с большой симпатией отзывались о ней, очень хорошо писали в «Юманите» о нашей партии и нашем народе. Монмуссо издал и очень приятную книгу о нашей стране. Сидя со мной у огня, он рассказывал мне о своей поездке в Корчу, о своём участии, вместе с корчинскими кооперативистами, в уборке винограда. В ходе беседы я спросил у автора «Жан Бекота», который родом из Шампани, родины знаменитых вин:

- Товарищ Монмуссо, как вам нравится наше вино?

Этот pince-sans-rire (франц. - насмешник) ответил мне:

- Как уксус.

Я захохотал и сказал ему:

- Вы правы, но скажите, что нам делать.

И Монмуссо битый час рассказывал о вине, что очень помогло мне. Я с восхищением слушал старика, у которого щёки краснели, а глаза горели пламенем, цветом напоминавшим вино его родины, Шампани.

До нашего отъезда в Москву, на Совещание 81 партии, Морис Торез попросился к нам на отдых (Июль-август 1960 года). Мы приняли его с большим удовольствием. Мы полагали (и не ошиблись), что он был подговорен советскими с целью «укротить нас».

Когда Торез отдыхал в Дурресе, я выложил ему все подлости, которых наделали нам советские.

Морис внимательно слушал. Он удивился, ведь он не знал о них. Советские всё скрывали от него. Я рассказал ему о Бухарестском совещании и о нашей позиции на том совещании. Он сказал, что делегация их партии на Бухарестском совещании проинформировала их о позиции Албанской партии Труда и поскольку эта позиция произвела на них впечатление, выезжая в Албанию, он намеревался побеседовать с нами об этом вопросе. Торез сказал, что Бухарестское совещание было полезным, но он совсем не высказался о том, соответствовало ли оно общепринятым правилам или нет. Он не критиковал занятую нами позицию в Бухаресте и, выслушав меня, только сказал:

- Товарищ Энвер, то, чего они вам наделали, вы должны обсудить с советским руководством.

Что же касается борьбы против титизма, Морис всё одобрял. Мы расстались с ним, и он отплыл в Одессу.

До моего выступления на Совещании 81 партии Морис Торез, который находился в Москве, пригласил нас на ужин. На этот раз было очевидно, что он был подговорен Хрущёвым убедить нас не говорить на совещании о ревизионистском предательстве; но он потерпел неудачу в своей миссии. Мы не приняли превратные «советы», которые он нам дал.

Морис Торез критиковал нас на Совещании, но умеренными выражениями, тогда как Жанет Вермерш, супруга Тореза, после моего выступления, встретила меня и сказала:

- Товарищ Энвер, куда вы идёте путём, на который стали? Мы вас не понимаем.

- Сегодня вы нас не понимаете, но завтра, быть может, поймёте. - ответил я.

Известно, как сложилась судьба Французской коммунистической партии. Она решительно встала на ревизионистский путь. Она изменила марксизму-ленинизму, нюансированно проводила и проводит хрущёвскую и брежневскую линию.

Между тем у Тольятти не было зигзагов, как у французов, он, наподобие Тито, открыто выступил со своими ревизионистскими взглядами, которые он наказывал Лонго и Берлингуэру в своём «завещании» («Ялтинское завещание», написанное Тольятти в Ялте незадолго до своей смерти. Это «завещание» представляет собой кодекс итальянского ревизионизма относительно так называемого итальянского пути к социализму, «полицентризма», партийного «плюрализма», «свободы религии» и т.д. Изложенные в нём взгляды в целом и составляют основу «евро-коммунизма».). Он является отцом «полицентризма» в международном коммунистическом движении. Понятно, что «полицентризм» был не по нутру Хрущёву, которому хотелось держать в своих руках «дирижёскую палочку», как не по нутру он и господствующим ныне в Советском Союзе хрущёвцам. Совещаниям Хрущёва и Брежнева тольяттинцы противопоставляли и противопоставляют «совещаниям коммунистических партий капиталистических стран Европы, Латинской Америки и др. Французы, которые были приверженцами Хрущёва, не одобряли предложений Тольятти и выступали против них. Но об этом я не стану распространяться, так как я уже писал об этой теории и об антимарксистских деяниях этих ревизионистов.

Итальянские ревизионисты никогда не относились благосклонно ни к социалистической Албании, ни к Албанской партии Труда. В первые годы после освобождения для приличия побывал в Албании с визитом пожилой Терачини с одной молодой артисткой. Он пробыл у нас дня два и уехал ни с чем. Итальянские ревизионисты почти ничего не писали в своём органе «Унита» о социалистической Албании. Это, быть может, оттого, что им не хотелось раздражать правящих итальянских неофашистов, армии которых мы разбили на войне, или же оттого, что мы изобличали их товарища, Тито!

Итальянская коммунистическая партия придерживалась старой оппортунистической линии, она была открытым фронтом для голосов. Распри в руководстве из-за постов, окладов, из-за права выдвигаться в депутаты или сенаторы были постоянными. Нас встречал и жаловался какой-либо из руководителей этой партии, снятый Тольятти с поста, но назавтра, как только ему подкидывали крошку и назначали его сенатором, он тихоней становился.

Мне помнится встреча в Карловых Варах с одним из них, который тогда был членом руководства Итальянской коммунистической партии Тольятти.

- Я, - говорит он мне, - против Тольятти и его взглядов.

- А почему? - спрашиваю я его. Он привёл один или два «аргумента», но, наконец, принялся за существо дела:

- Тольятти не допускает к печати речи, с которыми я выступаю в парламенте. Как Тольятти, так и Пайетта не только не публикуют их в Италии, но подбивают и советских не публиковать их в Москве. Прошу вас, товарищ Энвер, походатайствовать перед Хрущёвым.

Я, конечно, был удивлён этим и тут же ответил ему:

- Как походатайствовать? Я, положим, мог бы содействовать тому, чтобы они публиковались или не публиковались в Албании, но в Советском Союзе?! Вы должны обратиться к советским товарищам. Ведь они хозяева и они решают об этом.

После нашего разрыва с хрущёвцами у него также были «расхождения» с итальянским ревизионистским руководством. Но они не касались принципиальных вопросов, это была грызня за посты и деньги. Кто назавтра становился сенатором, он унимался и не подавал голоса. Таковыми были и остались итальянские ревизионисты - сообщниками итальянской и международной буржуазии.

Вся эта ревизионистская деятельность нарушила, подорвала марксистско-ленинское сотрудничество и гармонию, которыми отличалось международное коммунистическое движение. Хрущёв и хрущёвцы оказали неоценимую услугу мировому империализму и непосредственно поставили себя ему на службу. Того, чего на протяжении целых десятилетий не могли осуществить империализм и его лакеи своей подрывной деятельностью, добились Хрущёв и хрущёвцы всех мастей. Клевеща на Сталина, на Советский Союз, на социализм и коммунизм, они выступали заодно с клеветниками-капиталистами, ослабили Советский Союз, что было мечтой и целью капиталистов. Они раскололи то монолитное единство, с которым боролись капиталисты, навели сомнения на революцию и торпедировали её, чего капиталисты неизменно старались добиться. Они насадили распри и внесли раскол в различные коммунистические и рабочие партии, низвергая или выдвигая на их руководство такие клики, которые лучше служили бы гегемонистским интересам, потрясённым сильным землетрясением. Эти враги повели наступление на марксизм-ленинизм во всех направлениях и во всех областях и подменили его реформистской социал-демократической идеологией, расчистив, таким образом, путь либерализму, бюрократизму, технократизму, декадентскому интеллектуализму, капиталистическому шпионажу в партии, одним словом - разложению. То, чего не удалось добиться мировому капитализму, совершила за него хрущёвская клика.

Однако ни американский империализм, ни мировой капитализм не считали достаточной эту огромную помощь, которую оказывали им Хрущёв и хрущёвцы, эту крупную диверсию, которую совершали они против марксизма-ленинизма и социализма. Вот почему буржуазия и реакция развернули наступление на ревизионистские партии в целях дальнейшего углубления кризиса, с тем, чтобы не только опорочить марксизм-ленинизм и революцию, не только углубить раскол в рядах коммунистических и рабочих партий и усилить их мятеж против Москвы, но и ослабить, поставить на колени, поработить всеми этими действиями Советский Союз, как великую в политическом, экономическом и идеологическом отношении державу, невзирая на то, что идеологией хрущевизма был не марксизм, а антимарксизм. Мировому капитализму с американским империализмом во главе понадобилось бороться за то, чтобы не дать хрущёвскому гегемонизму выжить и консолидироваться на причинённых им самим руинах.

Поэтому американский и мировой империализм усилил подрывную работу в странах социалистического лагеря в целях подрыва колониальной империи, которую проектировал Хрущёв. В подходящем климате, созданном хрущёвскими лозунгами, оживились не только послушные Хрущёву лидеры, наподобие Живкова, но и агенты американцев, англичан и французов, западногерманцев и Тито. Как в силу самой природы ревизионизма, так и в силу давления и шпионской деятельности империализма во многих партиях дали о себе жать люди, которые были недовольны тем, как осуществлялся процесс «демократизации» и либерализации. Враги социализма в Венгрии, Польше, Чехословакии и Румынии хотели идти галопом по пути реставрации капитализма, отбросив прочь демагогическую оболочку, которую хотела сохранять группа советских руководителей. Традиционные связи буржуазии этих стран с Западом и стремление поскорее явиться от страха диктатуры пролетариата (хотя хрущёвцы уже подорвали её) ориентировали этих врагов на Вашингтон, Бонн, Лондон и Париж.

Хрущёв надеялся вновь посадить в сосуд выпущенных им чертей. Однако, выпущенные на волю, они хотели своевольно пастись на лужках, которые хрущёвцы считали своими, и «черти» перестали слушаться «волшебной дудки» Хрущёва. И последнему пришлось обуздать их при помощи танков.

Отношениям между нашей партией и Коммунистической партией Китая с 1949 по 1956 году и даже в период ещё нескольких лет позже как нельзя кстати подошёл бы термин «нормальные», более или менее в том смысле, в каком он употребляется на дипломатическом языке. Во всяком случае мы, со своей стороны, ещё в годы Национально-освободительной борьбы и особенно после освобождения нашей Родины с симпатией следили за справедливой борьбой братского китайского народа против японских фашистских агрессоров, чанкайшистской реакции и американского вмешательства и всеми силами поддерживали эту борьбу. Нас особенно радовал факт, что во главе этой борьбы, как говорили, стояла Коммунистическая партия, признанная Коминтерном и пользовавшаяся поддержкой Коммунистической партии Советского Союза, руководимой Сталиным.

Нам было известно также, что во главе Коммунистической партии Китая стоял Мао Цзэдун, о котором, как и о самой руководимой им партии, мы не имели никаких других данных, кроме тех, которые мы слышали от советских товарищей. Как в течение этого периода, так и после 1949 года нам не приходилось читать что-либо из произведений или выступлений Мао Цзэдуна, о котором говорили, что был и философом и что за ним числился целый ряд произведений. Победу 1 октября 1949 года мы приветствовали с радостью и всем сердцем, причём в числе первых стран мы признали новое китайское государство и установили с ним братские отношения. Хотя в то время стало больше возможностей и путей к более частым и тесным связям и контактам между двумя нашими странами, эти связи всё же оставались на уровне дружеского, культурного и торгового обмена, ограничивались направлением какой-либо второстепенной делегации, взаимной поддержкой, смотря по обстоятельствам, через публичные речи или заявления, обменом некоторыми телеграммами по случаю праздников и годовщин, и больше ничего.

Мы продолжали всеми силами поддерживали усилия китайского народа и его руководства к социалистическому строительству страны, однако мы ничего конкретного не знали о том, как происходил этот процесс и каков его размах. Говорили, что Мао проводил «интересный» курс на построение социализма в Китае при сотрудничестве с местной буржуазией и с другими партиями, которые они называли «демократическими» партиями, партиями «промышленников» и т.д., что там Коммунистическая партия допускала и поощряла совместные частно-государственные предприятия, что там поощряли и вознаграждали элементов из богатых классов, причём последних выдвигали на руководство предприятиями, провинциями и т.д. и т.п. Всё это для нас было совершенно непонятным, и как бы мы ни терялись в догадках, не находили никакого аргумента для того, чтобы считать это совместимым с марксизмом-ленинизмом. Во всяком случае, думали мы. Китай - огромная страна с многосотмиллионным населением, он только что вышел из тёмного помещичье-буржуазного прошлого, у него много забот и трудностей и со временем существующие неполадки будут устранены правильным, марксистско-ленинским путём.

Более или менее это всё, что мы знали о Коммунистической партии Китая и китайском государстве до 1956 года, когда в Центральный Комитет нашей партии поступило от Мао Цзэдуна приглашение послать партийную делегацию для участия в работе VIII съезда КП Китая. Этот съезд проходил с 16 по 27 сентября 1956 года. Приглашение мы приняли с удовольствием и радостью, ибо нам представился случай непосредственно и близко познакомиться с этой братской партией и этой братской социалистической страной. В тот же период к нам поступили приглашения и из Монгольской Народной Республики и Корейской Народно-Демократической Республики послать с дружественным визитом в эти страны партийно-правительственные делегации высшего уровня.

Мы обсудили в Политбюро приглашения друзей и решили, чтобы наша делегация высшего уровня, воспользовавшись случаем поездки в Китай на VIII съезд КП Китая, по дороге в Китай побывала и в Монголии и Корее.

В состав делегации, по решению Политбюро входили я, Мехмет Шеху и Рамиз Алия и тогдашний Министр иностранных дел Бехар Штюла. Мы подготовили всё необходимое и к конце августа 1956 года выехали.

Это было время, когда современный ревизионизм, подбодрённый XX съездом Коммунистической партии Советского Союза, был не только распространён в Советском Союзе и в других народно-демократических странах, но выставлял напоказ всю свою органическую нечисть, раскол, распри, заговоры, контрреволюцию. В Польше давно кипевший котёл высасывал готовой продукцией пресловутого Гомулку, в Венгрии чёрная реакция орудовала как никогда раньше и лихорадочно подготавливала контрреволюцию. Тито в те дни был приглашён «на отдых» в Крым и сообща с Хрущёвым, Ешковичем и другими обрабатывал Герэ. Видно было, что ревизионисты различных стран включились в отвратительное соревнование: кто опередит другого в практическом проведении хрущевизма. В Европе, за исключением нашей партии и нашей страны, ревизионистское землетрясение всё расшатывало до основания.

3-4 дня нашего пребывания в Монголии прошли как-то незаметно. Мы ехали целыми часами, чтобы добраться до какого-нибудь населённого пункта, и везде тот же пейзаж: раскинутый, обнажённый, монотонный, скучный. Цеденбал, который суетился вокруг нас подвижным и круглолицым, наподобие резинового мяча, то и дело брался за единственную тему, за животноводство. Столько-то миллионов овец, столько-то кобыл, столько-то коней, столько-то верблюдов - вот это было единственное богатство, единственная отрасль, на которую опиралась эта социалистическая страна. Попили мы кобыльего молока, пожелали друг другу успехов и распрощались.

7 сентября мы прибыли в Пхеньян. Нас встретили хорошо - народом, гонгами, цветами и портретами Ким Ир Сена на каждой пяди. Надо было долго искать глазами, чтобы высмотреть в каком-нибудь затерянном уголке какой-нибудь портрет Ленина.

Мы осмотрели Пхеньян и некоторые другие города и деревни Кореи, где как народ, так и партийные и государственные руководители сердечно встречали нас. За всё время нашего пребывания там Ким Ир Сен показал себя благожелательным и близким с нами. Корейский народ только что вышел из кровопролитной войны с американскими агрессорами и уже включился в борьбу за восстановление и дальнейшее развитие страны. Это был трудолюбивый, чистосердечный и талантливый народ, который жаждал дальнейшего развития и преуспеяния; и мы всем сердцем пожелали ему непрерывных успехов на пути к социализму.

Однако ревизионистская оса начала и там вонзать своё ядовитое жало. Ким Ир Сен на переговорах с нами рассказал нам о событии, которое произошло у них на пленуме Центрального Комитета партии, состоявшемся после XX съезда.

- После того, как я зачитал доклад, - сказал нам Ким, - два члена Политбюро и некоторые другие члены Центрального Комитета заявили, что идеи XX съезда и вопрос о культе личности у нас, в Корее, не получили должной оценки, что не ведётся последовательная борьба против культа личности и т.д. «У нас, - сказали они на пленуме, - не отмечается экономических и политических результатов в соответствии с платформой XX съезда, Центральный Комитет окружён неспособными людьми».

Одним словом, - отметил дальше Ким Ир Сен, - они атаковывали линию руководства, его единство. Против них, - заключил он, - поднялся на ноги весь Центральный Комитет.

- Как вы обошлись с ними? - спросил я.

- Их раскритиковал пленум, и всё, - ответил Ким Ир Сен и добавил: - Сразу же после этого они сбежали в Китай.

- В Китай?! А что они там сделали?

- Наш Центральный Комитет объявил их антипартийными элементами, и мы направили китайскому руководству письмо, в котором требовали их немедленного возвращения нам. Помимо прочих ошибок, они совершили и тяжкий проступок - бегство. Китайские товарищи не вернули их нам. Они находятся там и по сей день.

Мы открыто сказали Ким Ир Сену, что «хотя мы и не в курсе вопросов, поднятых теми двумя членами Политбюро, и не нам судить о ваших делах, всё же, поскольку вы рассказали нам об этом вопросе, мы считаем, что событие является серьёзным».

- У нас тоже, - сказали мы ему, - после XX съезда КПСС антипартийными элементами была предпринята попытка составить заговор против нашей партии и её Центрального Комитета. Заговор был делом белградских ревизионистов, и мы, пронюхав о нём, сразу же разгромили его

Дальше мы рассказали ему о Тиранской городской партийной конференции, состоявшейся в апреле 1956 года, об оказанном на нас давлении и о твёрдой, непоколебимой позиции нашей партии в отношении внешних и внутренних врагов.

- Правильно, правильно! - реагировал Ким Ир Сен, когда я говорил. По тому, как он говорил и как реагировал, я подметил в нём некоторую неуверенность и колебание, которые мучили его.

Я не ошибся в моих догадках. Несколько дней спустя, на встрече в Китае с Пономарёвым, членом советской делегации на VIII съезде КП Китая, я заговорил с ним и о проблеме корейских беглецов.

- Это нам известно, - ответил он мне, - и мы сделали внушение Ким Ир Сену.

- Сделали внушение? Почему? - спросил я.

- Товарищ Энвер, - сказал он мне, - у корейцев дела неважно. Они порядочно задрали нос, так что надо сбить спесь с них.

- Тут речь идёт не об их делах вообще, я не в курсе их, - сказал я Пономарёву, - а о конкретной проблеме. Два члена Политбюро выступают против Центрального Комитета своей партии, а затем бегут в другую социалистическую страну. В чём тут вина Ким Ир Сена?!

- Корейские товарищи допустили ошибки, - настаивал Пономарев. - Они не приняли мер в соответствии с курсом XX съезда, вот почему выступили два члена Политбюро. Китайские товарищи также возмущены подобным положением дел и говорили Ким Ир Сену, что, в случае непринятия мер, они не выдадут им двоих товарищей, укрытых в Китае.

- Удивительно! - сказал я ему.

- Нечего удивляться, - заметил он, - сам Ким Ир Сен отступает. В эти дни в Корее состоялся пленум Центрального Комитета партии, и корейцы согласились исправить ошибки.

Так и произошло. Оба беженца вернулись в Корею и заняли прежние места в Политбюро. Со сжатого в тиски Ким Ир Сена не только сбили спесь, но и заставили его склонить голову. Это была совместная акция советских и китайцев, в которой особая «заслуга» принадлежит Микояну. Он был послан в Китай в качестве главы советской делегации на VIII съезде КПК, и хрущёвский маоист, не дождавшись окончания китайского съезда, вместе с Пэн Дэ-хуаем, которого дал ему с собой Мао Цзэдун в качестве представителя Китая, поспешил в Корею с тем, чтобы на хрущёвский манер настроить расстроенные струны Ким Ир Сена. Впоследствии другие «настраивающие» поездки совершали в Корею советские, китайцы и другие, но это было делом будущего. Так что вернёмся опять к сентябрю 1956 года.

В Пекине, куда мы прибыли 13 сентября, нас встречали народом, музыкой, цветами и огромным множеством портретов Мао Цзэдуна.

На аэродроме встречали нас Лю Шаоци, Чжоу Эньлай, Дэн Сяопин и другие, имена которых не помню.

Мы поздоровались с ними, пожелали им успехов в работе съезда, который они должны были открыть через два дня, и едва мы выдержали натиск их стереотипных формулировок: «великая честь», «большая помощь», «братья с дальнего фронта Европы», «делайте нам замечания» и тому подобных выражений, которыми несколько лет спустя мы насытились по горло. Однако в те дни эти выражения, которые сопровождали нас на каждом шагу, не производили на нас дурного впечатления - считали их проявлениями китайской простоты и скромности.

Мао Цзэдун принял нас во время одного из перерывов между заседаниями в одном зале с соседнем с залом съезда. Эта была наша первая встреча с ним. Когда мы вошли в зал, встал, чуть-чуть поклонился, протянул руку и, оставаясь в таком положении, улыбаясь, подавал руку всем по очереди. Мы сели.

Слово взял Мао. Отметив, что они были рады друзьям из далёкой Албании, он несколько слов о нашем народе, назвав его доблестным и героическим народом. Мы питаем большую симпатию к вашему народу, - сказал он в частности, - ведь вы освободились раньше нас.

Сразу после этого он спросил меня:

- Каковы у вас отношения с Югославией?

- Натянутые, - ответил я и тут же заметил, что он открыто проявил своё удивление. «По-видимому, подумал я, он не хорошо в курсе наших отношений с югославами», поэтому я решил объяснить ему кое-что из длинной истории отношений нашей партии и нашей страны с югославской партией и с югославским государством. Я говорил кратко, останавливаясь на некоторых из ключевых моментов антиалбанской и антимарксистской деятельности югославского руководства и ожидая какого-либо реагирования с его стороны. Однако я замечал, что лицо Мао выражало только удивление, раз от разу он переглядывался с остальными китайскими товарищами.

- В этом деле, - сказал Мао, - ни вы, албанцы, не ошибались в отношении югославов, ни югославские товарищи не ошибались в отношении вас. Тут грубые ошибки допустило Информбюро.

- Мы, - сказал я ему, - хотя и не принимали участия в Информбюро, его известные анализы и позиции в отношении деятельности югославского руководства поддерживали, считали и считаем их правильными. Сами наши длительные отношения с югославским руководством убедили нас в том, что линия и позиция югославов не были и не являются марксистско-ленинскими. Тито является отпетым ренегатом.

Но, не дослушав до конца перевода моих слов, Мао спросил меня:

- Каково ваше мнение о Сталине? Я ответил ему, что наша партия высоко ценила и ценит Сталина, как вождя, за которым числятся огромные и всесторонние заслуги, как верного ученика и продолжателя дела Ленина, как...

- Вы, - перебил он меня, - опубликовали доклад, с которым выступил товарищ Хрущёв на XX съезде Коммунистической партии Советского Союза?

- Нет, - ответил я. - Подобного мы не сделали и никогда не сделаем.

- Вы, товарищи албанцы, - сказал он, - поступили совершенно правильно, линия вашей партии правильная. И мы так же поступили. Покуда само советское руководство официально не опубликовало этого доклада, нам незачем было издавать его, как это сделали некоторые.

Помолчав маленько, он продолжил:

- Сталин допускал ошибки. Он допустил ошибки и по отношению к нам, в 1927 году (Мао Цзэдун считал ошибками правильные и принципиальные критические замечания Коминтерна и Сталина в адрес его и Коммунистической партии Китая после поражения китайской революции 1923-1927 годов. Эти критические замечания касались недооценки роли рабочего класса и переоценки стихийной борьбы крестьянства, либерального отношения к правому оппортунизму и колебаний в области тактики, переоценки путчей, увлечения террористическими методами борьбы и левыми фразами, недооценки профсоюзов и недостаточной работы с массами рабочих и крестьян), например. И в отношении югославских товарищей он допустил ошибки.

Затем, медленно и тихим голосом, он заметил:

- Без ошибок нельзя идти вперёд. - И он спросил меня:

- Допускала ли ошибки ваша партия?

- Нельзя сказать, что у нас не отмечались и ошибки, - сказал я ему, - но главное - мы боремся за то, чтобы допускать как можно меньше или совершенно не допускать ошибок, и, когда подобные раскрываются, мы боремся за их немедленное исправление.

Я «поторопился» с ответом. Ведь великий философ придерживался иного мнения:

- Ошибаться надо, - сказал он. - Воспитание партии невозможно, если она не привыкнет к ошибкам. Это имеет большой смысл.

Мы везде на практике встречали это «воспитание» на манер Мао Цзэдуна. Один китайский товарищ в дни съезда сказал нам:

- Люди у нас страшно боялись. Они старались не допускать ошибок, потому что опасались исключения из партии. Однако, благодаря правильной политике председателя Мао, эта боязнь уже преодолена, у членов партии растёт инициатива и творческий трудовой порыв.

- Вот, - сказал он нам, - видите выступающего сейчас товарища? Это Ли Лисань, один из основателей нашей Коммунистической партии. В своей жизни он допускал тяжкие ошибки, причём не один, а три раза подряд. Были такие товарищи, которые хотели исключить из партии этого старика, но по настоянию председателя Мао он продолжает оставаться членом Центрального Комитета партии и ныне работает в аппарате Центрального Комитета.

Тем временем Ли Лисань выступал перед VIII съездом с новой «самокритикой».

- Я, - говорил он, - допускал ошибки, однако партия помогала мне. Товарищи, - продолжал он, - прошу вас помогать мне и в дальнейшем, ведь я опять могу ошибаться...

Однако вернёмся к встрече с Мао Цзэдуном. После его философствований о «большом смысле допущения ошибок», я воспользовался случаем и к тому, что я говорил выше о югославах, добавил ещё агентурную деятельность белградских ревизионистов, пытавшихся осуществить заговор на Тиранской городской партийной конференции в апреле 1956 года.

- На наш взгляд, - сказал я ему, - они неисправимы.

Ответом Мао были слова в воздухе, на китайский манер:

- У вас правильная, марксистско-ленинская линия.

Настало время уйти. Я поблагодарил его за приглашение, за приём и за помощь, оказанную нам Китайской Народной Республикой.

- Нечего благодарить, - заметил Мао, - во-первых, потому, что наша помощь это нечто совершенно незначительное, - и он загнул один палец. - Во-вторых, - продолжал он и загнул следующий палец, - мы члены великой семьи социалистического лагеря, возглавляемого Советским Союзом, и это всё равно, что одна рука отдаёт что-нибудь другой руке, части одного и того же тела.

Мы ещё раз поблагодарили его и встали. Сделали несколько снимков, снова пожали друг другу руки и расстались.

Правду говоря, наши впечатления от этой встречи не оправдали наших ожиданий, и, выйдя оттуда, мы побеседовали друг с другом об услышанном. Из беседы с Мао мы не научились чему-нибудь конструктивному, что могло бы пригодиться нам, и встреча показалась нам скорее знаком вежливости. Мы особенно разочаровались в том, что мы услышали из уст Мао об Информбюро, Сталине и югославском вопросе.

Но ещё больше нас удивлял и беспокоил ход работы их VIII съезда. В основе всей платформы этого съезда лежали положения XX съезда Коммунистической партии Советского Союза, причём в некоторых отношениях тезисы Хрущёва ещё дальше были развиты Мао Цзэдуном, Лю Шаоци и другими главными китайскими руководителями.

Мы почувствовали, что эпидемия современного ревизионизма уже заразила и Китай. Тогда мы ещё не могли судить о размахе этой болезни, однако то, что произошло и происходит в Китае, доказывает, что тогда китайские руководители поторапливались не плестись в обозе и даже захватить разноцветный флаг хрущёвцев.

Помимо всего прочего, в докладах, которые на VIII съезде зачитали один за другим, Лю Шаоци, Дэн Сяопин и Чжоу Эньлай отстаивали и дальше углубляли неизменный курс Коммунистической партии Китая на широкое сотрудничество с буржуазией и кулачеством, они «доказывали», какие огромные выгоды имел «социализм» от хорошего обращения с капиталистами, купцами и буржуазной интеллигентщиной и от выдвижения их на высокие руководящие посты, во всеуслышание пропагандировали необходимость сотрудничества рабочего класса с местной буржуазией, Коммунистической партии - с другими партиями - демократической и национальной в условиях социализма, и т.д. и т.п. «100 цветов» и «100 школ» Мао Цзэдуна, которые расцветали и соперничали на заседаниях съезда, фактически расцветали и соперничали во всей партии и во всём государстве Китая. Эта маоцзэдуновская теория 100 флагов, широковещательно провозглашённая в мае 1956 года кандидатом в члены Политбюро ЦК КП Китая Лю Дини, составляла китайский вариант буржуазно-ревизионистской теории и практики «свободного движения идей и людей», сосуществования всякого рода идеологий, течений, школ и школок при социализме (Позднее, помимо всего прочего, оказалось, что и насквозь ревизионистский декалог Мао Цзэдуна «О десяти основных отношениях» относится именно к этому периоду «весны» современного ревизионизма. (Примечание автора).

Позднее я многократно возвращался к этому периоду истории Коммунистической партии Китая, желая выяснить, почему впоследствии создалось впечатление, что глубоко ревизионистская линия 1956 года изменила русло и на некоторое время стала «чистой», «антиревизионистской», «марксистско-ленинской». Это факт, например, что в 1960 году Коммунистическая партия Китая, казалось, решительно противопоставилась ревизионистским положениям Никиты Хрущёва, подтвердила, что она «отстаивает марксизм-ленинизм» от извращений. Именно потому, что Китай в 1960 году выступил против современного ревизионизма и занял (для видимости) марксистско-ленинскую позицию, наша партия оказалась на одной и той же с ним баррикаде в начатой нами борьбе против хрущёвцев.

Однако время подтвердило - и это широко отражается в документах нашей партии, что Коммунистическая партия Китая как в 1956 году, так и в 60-ые годы ни в одном случае не исходила и не действовала с позиций марксизма-ленинизма.

В 1956 году, она поторопилась захватить флаг ревизионизма и подставить ножку Хрущёву с целью самой выступать в роли лидера в коммунистическом и рабочем движении. Однако, увидев, что в ревизионистском соревновании им нелегко справиться с патриархом современного ревизионизма, Хрущёвым, Мао Цзэдун и компания изменили тактику, сделали вид, будто они выбросили прочь первый флаг, стали выступать «марксистами-ленинцами чистой воды», пытаясь завоевать, таким образом, те позиции, которых им не удалось завоевать с помощью прежней тактики. Когда и эта вторая их тактика пошла насмарку, они «выбросили прочь» и второй, якобы марксистско-ленинский флаг и выступили на арену такими, какими они были всю жизнь - оппортунистами, верными поборниками примиренческой и капитулянтской линии в отношении капитала и реакции. Всё это впоследствии мы увидели и подтвердили в жизнь в процессе длительной, трудной, но славной борьбы, которую наша партия вела в защиту марксизма-ленинизма.

После окончания работы съезда нас повезли в некоторые города и народные коммуны, как в Пекин, Шанхай, Тяньцзинь, Нанкин, Порт-Артур и т.д., где мы непосредственно ознакомились с жизнью и трудом великого китайского народа. Это были простые и прилежные, трудолюбивые люди, довольствовавшиеся скромными требованиями; они были внимательными к гостям. Из того, что сказали нам китайские руководители и те, кто сопровождал нас, и из того, что нам удалось увидеть самим, было ясно, что был достигнут ряд положительных преобразований и сдвигов. Однако это не соответствовало той степени, в какой их рекламировали, тем более, если учесть чрезвычайно большой людской потенциал китайского континента, прилежность и трудолюбие китайских людей.

В Китае удалось ликвидировать массовый голод, который был постоянной язвой для этой страны; были построены заводы и фабрики, организовались народные коммуны, однако видно было, что уровень жизни был ещё низок, далёк от уровня жизни не только развитых социалистических стран, но и нашей страны. Во время поездки по этой огромной стране и встреч с людьми из масс, мы замечали, что они вели себя действительно хорошо, корректно, однако бросалась в глаза также некоторая застенчивость по отношению к нам и к тем, кто сопровождал нас. В их словах, в их отношении к кадрам, видно, сквозило кое-что из прошлого. Было ясно, что многовековое прошлое, абсолютная власть императоров, китайских феодалов и капиталистов, иноземные японские, американские, английские и другие эксплуататоры, буддизм и все другие реакционные философии, начиная с древнейших и вплоть до «современнейших», всё это не только обрекло этот народ на страшную экономическую отсталость, но и укоренило в его мировоззрении, в его образе поведения, в его манере говорить умонастроение холопства, покорности, слепого доверия, беспрекословного повиновения авторитетам всякого уровня. Однако этого, естественно, нельзя было сразу преодолеть, и это мы считали атавизмом, который будет преодолён в сознании этого народа, который, благодаря своим положительным качествам и при правильном руководстве, мог бы совершать чудеса.

Помимо Мао Цзэдуна и других китайских руководителей, в дни нашего пребывания в Китае нам представился случай встретиться и с рядом делегаций коммунистических и рабочих партий, принимавших участие в VIII съезде КП Китая.

Всё то и дело с энтузиазмом отзывались о «новой линии» периода после XX съезда.

Болгары называли её «апрельской линией», поскольку в апреле они провели пленум Центрального Комитета, на котором они поставили крест на позициях Благоева и Димитрова, и восприняли хрущёвскую линию.

- Трайчо Костова (Этот агент титовцев, осуждённый в декабре 1949 года, был реабилитирован на пленуме ЦК Болгарской компартии, состоявшемся в сентябре 1956 года) мы реабилитировали, - сказал нам Антон Югов, - потому что мы не нашли ни малейшего доказательства его виновности.

Он говорил как-то вяло. По-видимому, он чувствовал, что рано или поздно и ему подставят ножку с тем, чтобы до конца вкусить ревизионистскую линию, выработанную в Болгарии по велению Хрущёва. Член «Информбюро» Деж, который за несколько лет до этого зачитал доклад Информационного Бюро, осуждавший деятельность белградских ревизионистов, уже помирился с Тито в Бухаресте и предвкушал приятность лобзания с ним и в Белграде.

- Поеду в Белград встретиться с Тито, - сказал он нам, как только мы встретились с ним в Пекине, куда он также приехал для участия в работе съезда. - Тито, - отметил он, - хороший, положительный товарищ, не то, что Кардель и Попович. (Ведь надо же было нам услышать и на румынском языке эти соображения, которые три месяца назад мы услышали на русском!) Когда Тито выехал в Москву, в июне, - продолжал Деж, - мы пригласили его остановиться в Бухаресте, чтобы побеседовать с ним, но он не согласился. И что мы тогда сделали? Мы собрались всем партийным и государственным руководством и выехали ему навстречу на вокзал. Что делать Тито? Ему некуда было деваться! И заставили мы его остановиться на отдых не 45 минут, как он намеревался, а целых два часа! (Ну и «заставили» вы Тито, нечего сказать, сказал я про себя.) Накануне возвращения из Советского Союза, - продолжал Деж, - товарищ Тито сообщил нам, что ему хотелось бы остановиться в Бухаресте на переговоры. Мы с удовольствием приняли его просьбу, встретились, переговорили с ним ... - И Деж точь-в-точь рассказал нам, что и как они убаюкивались с Тито.

- Нынче, когда я поеду в Белград, говорить ли ему и о вас? - спросил он меня.

- Если вам хочется говорить о нас, - сказал я Георгиу-Деж, - то скажите ему, пусть они откажутся от агентурной и заговорщицкой деятельности против Народной Республики Албании и Албанской партии Труда. Скажите ему, что на Тиранской партийной конференции, до и после неё, югославские дипломаты занимались низкопробной деятельностью..., - и я кратко рассказал ему, что произошло в нашей стране после XX съезда.

- Да, да! - говорил он, и я заметил, что он надул губы. Ему было не по нутру, что я изобличал у него Тито. То же самое сделал Деж и впоследствии, когда я встретился с ним после того, как он уже совершил в Белград желанный визит примирения и поладил с Тито. Несколько месяцев спустя после этого визита я проездом остановился в Бухаресте, где встретился и переговорил с Деж и Боднэрашем.

В ходе беседы Боднэраш (старший, Эмиль) повёл речь и сказал мне, что они побывали у Тито и что в беседе с ним зашла речь и об Албании. «Тито, сказал Боднэраш, - хорошо и с симпатией отзывался о вашей стране, о вашем героическом народе и высказался за хорошие отношения с вами» и т.п. Другими словами, этот «рупор» титизма пытался помирить нас с Тито, старался осуществить то, в чём Хрущёв провалился.

Я указал место Боднэрашу, сказав ему, что с Тито и с титизмом мы будем вести борьбу до конца, потому что он является ренегатом марксизма-ленинизма.

- Примирения с Тито с нашей стороны не будет, - наотрез сказал я Боднэрашу.

Между тем как я пускал в Боднэраша эти стрелы относительно Тито, я замечал, что Деж чертил рогульки на белой бумаге, понятно, от раздражения, но он не уронил ни слова; видимо, мои слова крапивой обожгли его.

Но давайте вернёмся в Китай, к встречам, которые мы имели в те дни с другими товарищами из братских партий.

Интересно: кого бы мы ни встречали, у всех на устах были реабилитация и Тито. Даже и Чжоу Эньлай на встрече с нами сказал:

- Меня пригласил Тито поехать в Югославию, и я принял его приглашение. По этому случаю, если вы согласны, я могу заехать и в Албанию.

- Мы вполне согласны, чтобы вы приехали в Албанию, - сказали мы ему и поблагодарили его за изъявленное желание, хотя оно прозвучало совершенно нехорошо - премьер-министр Китая поездку в Албанию связывал «со случаем», со своей поездкой в Югославию.

Однако, как я писал и выше, это было время, когда лихорадка ревизионизма заразила всех и каждый спешил как можно скорее съездить в Белград для благословения и перенятия «опыта» ветерана современного ревизионизма. Однажды подошёл ко мне М. Скоччи-Марро и выразил сожаление по поводу того, что Тольятти съездил в Белград, но не совсем поладил с Тито.

- Как? - спросил я его не без иронии. - Поссорились?

- Нет, - ответил он, - но они не обо всём договорились. Тем не менее, продолжал он, - мы пошлём делегацию в Белград для изучения их опыта.

- В каком отношении? - спросил я.

- Югославские товарищи, - ответил он, - вели действенную борьбу с бюрократизмом, так что теперь в Югославии нет больше бюрократизма.

- Откуда вы знаете, что там нет бюрократизма? - спросил я его.

- Да ведь там и рабочие получают прибыли, - ответил он. Я рассказал ему о том, как наша партия подходит к этой проблеме, но у итальянца всё Тито был на уме. Спрашиваем его:

- А почему вы хотите послать людей только в Югославию для «перенятия опыта»? Почему вы не посылали подобных делегаций и в страны народной демократии, как в Албанию и т.д.?!

Тот смутился на миг, а затем нашёлся что сказать:

- Пошлём, - сказал он. - Вот, например, опыт Китая относительно сотрудничества рабочего класса с буржуазией и Коммунистической партии - с другими демократическими партиями слишком ценен для нас. Мы изучим его…

Ему действительно было за что ухватиться. Да и не только в Югославию и в Китай, отныне итальянские ревизионисты могли выезжать куда угодно с целью перенимать и передавать опыт измены делу пролетариата, революции и социализма. Только в нашу страну они не приезжали, да и никак не могли приезжать, ибо у нас проводился только марксизм-ленинизм; а этот опыт им совсем не мог пригодиться.

3 октября 1956 года мы выехали на Родину. Вся эта поездка ещё больше убедила нас в том, что хрущёвский современный ревизионизм принял крупные и опасные размеры.

В Будапеште мы должны были увидеть одно из ужасных порождений хрущёвско-титовской «новой линии» - контрреволюцию. Она давно кипела, а теперь разражалась.

Отвратительный дух XX съезда поощрял всех контрреволюционеров в социалистических странах, коммунистических и рабочих партиях, подбодрил тех, кто притаивался и выжидал подходящий момент свергнуть социализм там, где он уже победил.

Контрреволюционеры в Венгрии, Польше, Болгарии, Чехословакии и других странах, изменники марксизма-ленинизма в коммунистических партиях Италии и Франции и югославские титовцы с огромной радостью встретили пресловутые тезисы Хрущёва о «демократизации», о «культе Сталина», о реабилитации осуждённых врагов, о «мирном сосуществовании», о «мирном переходе» от капитализма в социализм, и т.д. Эти тезисы и лозунги с восторгом и надеждой были восприняты ревизионистами, как теми, кто стоял у власти, так и теми, кто был ниспровержен, социал-демократией, реакционной буржуазной интеллигенцией.

События в Венгрии и Польше явились явным прологом к контрреволюции, которая должна была развернуться ещё шире - и глубже не только в этих странах, но и в Болгарии, в Восточной Германии, Чехословакии, Китае и особенно в Советском Союзе.

Кое-как обеспечив свои позиции в Болгарии, Румынии, Чехословакии и т.д., хрущёвская клика набросилась на Венгрию, руководство которой не показывало себя в нужной мере послушным советскому курсу. Однако в Венгрию стремились и Тито, и американцы.

В Венгрии, как показывали дела, было много слабых мест; там была создана партия во главе с Ракоши, вокруг которого сплотились некоторые старые товарищи-коммунисты, такие как Герэ, Мюнних, а также и молодые, вновь пришедшие, которые нашли стол уже накрытым Красной армией и Сталиным. В Венгрии начали «строить социализм», однако реформы не были радикальными. Покровительствовали пролетариату, но не очень обижая также и мелкую буржуазию. Венгерская партия трудящихся была объединением якобы подпольной коммунистической партии (венгерские военнопленные, захваченные в Советском Союзе), старых коммунистов Бела Куна и социал-демократической партии. Итак, объединение это явилось болезненным скрещиванием, которое никогда не вылечилось, пока контрреволюция и Кадар, заодно с Хрущёвым и Микояном, не издали указ о полной ликвидации Венгерской партии трудящихся.

Ракоши я знал непосредственно и любил его. Часто беседовал с ним, так как и по делу, но и в семейном порядке вместе с Неджмие, мы несколько раз бывали у него. Ракоши был честным человеком, старым коммунистом, руководящим деятелем в Коминтерне. Он преследовал добрые цели, но его работу саботировали изнутри и извне. При жизни Сталина, казалось, всё шло хорошо, но после его смерти стали появляться слабости в Венгрии.

Однажды во время беседы со мною Ракоши заговорил о венгерской армии и спросил меня о нашей.

- Армия у нас слабая, нет кадров, офицеры - старые, хортистской армии, поэтому мы вербуем рядовых рабочих с фабрик Чепели и одеваем их в офицерский мундир, - сказал он мне.

- Без сильной армии, - сказал я Ракоши, - нельзя защищать социализм. Вам надо убрать хортистов. Вы хорошо сделали, что взяли рабочих, только надо придавать значение их надлежащему воспитанию.

Во время нашей беседы на даче Ракоши зашёл Кадар, который вернулся из Москвы, где он находился для лечения глаз. Ракоши представил его мне, спросил его как теперь его здоровье и разрешил ему поехать домой. Когда мы остались наедине, Ракоши говорит мне:

- Вот Кадар, молодой работник, мы сделали его министром внутренних дел.

Правду говоря, он, как министр внутренних дел, показался мне не ко двору.

В другой раз мы беседовали об экономике. Он мне говорил об экономике Венгрии, особенно о сельском хозяйстве, которое так шло на лад, что народ ел досыта и они не знали, куда девать свинину, колбасу, пиво, вина! Я вытаращил глаза, ибо знал, что не только у нас, но и во всех социалистических странах, в том числе и в Венгрии, не было такого положения. У Ракоши был недостаток: он был экспансивным и преувеличивал результаты труда. Но, несмотря на этот недостаток, Матиас, на мой взгляд, отличался добрым, коммунистическим сердцем и правильно проводил курс на развитие социализма. Надо сказать, что Венгрию и руководство Ракоши упорно, по-моему, стремилась подорвать международная реакция, поддерживаемая духовенством, мощным кулачеством и замаскированными хортистскими фашистами, к этому упорно стремился югославский титизм и его агентура во главе с Райком, Кадаром (камуфлированным) и другими, и, наконец, к этому порядком стремились Хрущёв и хрущёвцы, которые не только недолюбливали Ракоши, как и его сторонников, но и ненавидели его за то, что он был верен Сталину и марксизму-ленинизму и авторитетно возражал, когда это надо было, на совещаниях. Ракоши принадлежал к старой гвардии Коминтерна, а Коминтерн был для современных ревизионистов «диким зверем».

Итак, Венгрия стала ареной козней и махинаций между Хрущёвым, Тито и контрреволюционерами (за которыми скрывался американский империализм), которые изнутри подтачивали венгерскую партию, как и позиции Ракоши и надёжных элементов в её руководстве. Ракоши был помехой и Хрущёву, который пытался загнать и Венгрию в свою овчарню, и Тито, который пытался разгромить социалистический лагерь и вдвойне ненавидел Ракоши, как одного из «сталинцов», изобличивших его в 1948 году.

В апреле 1957 года, когда ещё не была ликвидирована «антипартийная группа» Маленкова, Молотова и др., я находился в Москве с нашей Партийно-правительственной делегацией. Закончив неофициальный ужин в Екатеринском зале в Кремле, мы уселись в уголок пить кофе вместе с Хрущёвым, Молотовым, Микояном, Булганиным и др. Как-то зашла речь и Молотов, обращаясь ко мне, будто в шутку, сказал:

- Завтра Микоян вылетает в Вену. Пусть пытается заварить и там кашу, как заварил её в Будапеште.

Чтобы расширить беседу, я говорю ему:

- А что, разве Микоян заварил кашу там?

- А кто же? - ответил Молотов.

- В таком случае, - говорю я ему, - Микояну уже нельзя ездить в Будапешт.

- В случае, если Микоян, вновь поедет туда, - отметил Молотов, - его повесят.

Хрущёв сидел с опущенной головой и размешивал кофе ложечкой. Микоян весь чернел и чавкал; цинично улыбаясь, он сказал:

- Можно мне ездить в Будапешт, почему нельзя. Если повесят меня, то заодно повесят и Кадара, ведь мы вместе заварили кашу.

Роль хрущёвцев в венгерской трагедии мне была ясна.

Попытки Хрущёва и Тито ликвидировать в Венгрии всё здоровое сходились, поэтому они согласовывали свои действия. После поездки Хрущёва в Белград эти усилия были направлены на реабилитацию титовских заговорщиков - Кочи Дзодзе, Райка, Костова и других. В то время, как наша партия ни на йоту не сдвинулась со своих правильных принципиальных позиций, венгерская партия была сломлена, Тито и Хрущёв одержали верх. С реабилитацией Райка была реабилитирована измена. Значительно ослабли позиции Ракоши.

Руководство Венгерской партии трудящихся во главе с Ракоши и Герэ, быть может, допускало и ошибки экономического характера, но ведь не они вызвали контрреволюцию. Главная ошибка Ракоши и его товарищей заключается в том, что они оказались нетвёрдыми, они поколебались перед давлением внешних и внутренних врагов. Они не мобилизовали партию и народ, рабочий класс, чтобы ещё в зародыше пресечь попытки реакции, пошли ей на уступки, реабилитировали врагов вроде Райка и других и ухудшили положение до такой степени, что вспыхнула контрреволюция.

В июне 1956 года, когда я ехал в Москву на совещание СЭВ, в Будапеште имел беседу с товарищами из Политбюро Венгерской партии трудящихся. Я не застал там ни Ракоши, ни Хегедюша, который был премьер-министром, ни Герэ, так как они тоже уже отправились в Москву поездом. (В действительности, я не встретил и не видел Ракоши в Москве ни на совещании, ни в каком-либо другом месте. Он. наверняка, «отдыхал» в какой-нибудь «клинике», где советские «убеждали его подать в отставку». Две-три недели спустя он действительно был освобождён от занимаемых постов.) Венгерские товарищи сказали мне, что у них есть некоторые трудности в партии и в её Центральном Комитете.

- В Центральном Комитете, - сказали они мне, - сложилась обстановка против Ракоши. Фаркаш, бывший член Политбюро, взял в свои руки флаг борьбы с ним.

- Пора исключить Фаркаша не только из Центрального Комитета, но также из партии, - сказал мне Бата, министр обороны. - Он занимает антипартийную и враждебную нам позицию, - сказал далее Бата. - Его тезис таков: «Я ошибся, Берия является изменником. Но по чьему приказу я совершал эти ошибки? По приказу Ракоши».

- Этот вопрос, - сказали мне венгерские товарищи, - поставлен также Реваем, который внёс предложение «создать комиссию для анализа виновности того и иного, ошибок Ракоши и др.».

Тут я вмешался и спросил:

- Ну что же, тогда выходит, что Центральный Комитет не верит Политбюро?

- Так получается, - ответили они. - Мы были вынуждены согласиться создать комиссию, но решили, что её доклад сперва должен быть передан Политбюро.

- Что эта за комиссия? - спросил я. - Центральный Комитет должен поручить Политбюро анализ подобных вопросов и там пусть обсуждается доклад. Если Центральный Комитет сочтёт нужным, он может низвергнуть Политбюро.

Венгерские товарищи рассказали мне, в частности, что Имре Надь, который был исключён как контрреволюционер, устроил по случаю своего дня рождения большой ужин, на который пригласил человек 150, в том числе и отдельных членов Центрального Комитета и правительства. Многие из них приняли приглашение предателя и пошли на ужин. Когда один из членов Центрального Комитета спросил товарищей из руководства, следует пойти на ужин или нет, они ответили ему:

«Решай сам по своей собственной инициативе». Такой ответ, естественно, мне показался странным, и я спросил венгерских товарищей:

- Почему же вы не сказали ему прямо, что он не должен пойти, ведь Имре Надь - враг?

- Ну вот мы решили, что пусть он судит и решит сам; как ему подскажет совесть, - получил я ответ.

Во время этой беседы венгерские товарищи подтвердили мне, что у них в партии сложилась тяжёлая обстановка. К этим хлопотам прибавились ещё хлопоты, вызванные XX съездом.

- В партии имеются группы, например, писатели и другие, - сказали они мне, - которые выбились из колеи, стараются воспринять материалы XX съезда. Эти элементы говорят, что «XX съезд подтверждает наши тезисы о том, что в руководстве допущены ошибки. Поэтому мы правы».

- Много хлопот доставило нам и интервью Тольятти, - сказал мне один из присутствующих. - Некоторые члены ЦК говорили мне: «Что же мы делаем? Целесообразнее действовать, иметь и в Венгрии иную политику, самостоятельную, как в Югославии».

На самом деле, там дела шли всё хуже и хуже. Другой член Центрального Комитета злобно сказал им: «Вы из Политбюро ещё продолжаете скрывать от нас такие вопросы, как вопросы XX съезда? Почему вы не публикуете интервью Тольятти?»

- И мы опубликовали его, - сказали мне товарищи из Политбюро, - ведь надо информировать партию!..

Я сказал венгерским товарищам, что у нас обстановка здоровая, рассказал им, как мы поступили на Тиранской партконференции.

- В партии, - отметил я им, - утверждена правильная демократия, демократия, упрочивающая обстановку и единство, а не подрывающая их. Поэтому, - отметил я, - мы разбили наголову тех, кто пытался использовать демократию в ущерб партии. Мы таких вещей не позволяли.

Касаясь интервью Тольятти, они спросили моего мнения о нём.

- Тольятти, - ответил я, - судя по тому, что он наговорил, не в порядке. Мы, естественно, не предавали огласке наши расхождения с ним, но первых секретарей райкомов партии мы вызвали и разъяснили им этот вопрос с тем, чтобы они были бдительны и готовы на все случаи.

Саллаи, член Политбюро, говорит мне:

- Я прочёл интервью Тольятти, оно не так уж плохое. Начало хорошее, только под конец оно дурнеет.

- Мы не опубликовали его и были удивлены тому, что оно было передано Пражским радио, - сказал я ему.

Из этой беседы я убедился, что у них была колеблющаяся линия. Более того, даже наиболее надёжные члены Политбюро, по всей видимости, находились под давлением контрреволюционных элементов, поэтому и они сами колебались. Казалось, будто в Политбюро существовала солидарность, но оно было полностью изолировано.

Вечером они устроили для нас ужин в здании Парламента, в зале, в котором бросался в глаза крупный портрет Атилы, вывешенный на стене. Опять мы заговорили о складывавшемся в Венгрии тяжёлом положении. Но было ясно, что они уже сбились столку.

- Что же это вы делаете, как же это вы сидите сложа руки перед лицом поднимающейся контрреволюции? Почему вы сидите наблюдателями, вместо того чтобы принять меры?

- Какие меры? - спросил один из них.

- Немедленно закрыть клуб «Петёфи», арестовать вожаков-смутьянов, вывести на бульвары вооружённый рабочий класс и окружить Эстергом. Допустим, вы не можете посадить в тюрьму Миндсенти, ну а Имре Надя не можете арестовать? Расстреляйте некоторых из вожаков этих контрреволюционеров, чтобы всем стало ясно, что такое диктатура пролетариата.

Венгерские товарищи вытаращивали глаза и с удивлением смотрели на меня, как будто хотели сказать: «Не сошёл ли ты с ума?» Один из них сказал мне:

- Мы не можем поступать так, как вы говорите, товарищ Энвер, так как мы не находим положение столь тревожным. Мы - хозяева положения. Выкрики в клубе «Петёфи» - это ребячьи дела, а если некоторые члены Центрального Комитета пошли и поздравили Имре Надя, то они поступили так потому, что были его старыми товарищами, а не потому, что они несогласны с Центральным Комитетом, исключившим Имре из своих рядов.

- Мне кажется, что вы подходите к делу упрощенчески, - сказал я им, вы не оцениваете грозящую вам большую опасность. Верьте нам, ведь мы хорошо знаем титовцев, мы знаем, к чему стремятся они, эти антикоммунисты и агенты империализма.

Но мои слова были гласом вопиющего в пустыне. Мы закончили этот горе-ужин, и в ходе бесед, которые длились несколько часов, венгерские товарищи продолжали убеждать меня в том, что «они были хозяевами положения», и нести прочий вздор.

Утром я сел на самолёт и вылетел в Москву. Встретился с Сусловым в его кабинете в Кремле. Он, как всегда, встретил меня своими манерами, ходя подобно балеринам Большого, и, когда мы уселись, он стал спрашивать меня об Албании. Обменявшись мнениями о наших проблемах, я заговорил о венгерском вопросе. Поделился с ним моими впечатлениями и мыслями в таком виде, в каком я открыто изложил их и венгерским товарищам. Суслов смотрел на меня своими зоркими глазами сквозь очки в серой костяной оправе и я, говоря с ним, замечал, что в его глазах появились признаки недовольства, скуки, гнева. Несогласие и эти чувства сопровождались каракулями на белой бумаге, лежавшей перед ним на столе. Я продолжал говорить и закончил, отметив ему, что меня поразили спокойствие и «хладнокровие» венгерских товарищей.

Своим тонким, визгливым голосом Суслов начал говорить, и в сущности сказал мне:

- Нам нельзя согласиться с вашими соображениями о венгерском вопросе. Вы изображаете положение тревожным, но оно не таково, как вы о нём думаете. Быть может, вы недостаточно осведомлены, - и Суслов продолжал пространно говорить, стараясь «успокоить» меня и убедить в том, что в положении в Венгрии не было ничего тревожного. Меня нисколько не убедили его «аргументы», а события последующих дней подтверждали, что наши мысли и замечания относительно тяжёлого положения в Венгрии были совершенно правильными. Почти два месяца спустя, в конце августа 1956 года, я снова имел горячий спор с Сусловым по венгерскому вопросу. Когда мы ехали в Китай на его партийный съезд, проезжая через Будапешт, из беседы, которую мы имели на аэропорте с венгерскими руководителями того времени, мы ещё больше убедились, что положение в Венгрии опрокидывалось, реакция орудовала, а венгерское руководство своими действиями потворствовало контрреволюции. Во время нашей остановки в Москве мы встретились с Сусловым и сказали ему о наших треволнениях, чтобы он информировал о них советское руководство. Суслов отнёсся к этому так же, как и на моей июньской встрече с ним.

- В том направлении, о котором вы говорите, то есть, что там бурлит контрреволюция, - сказал нам Суслов, - у нас нет данных ни от разведки, ни из других источников. Правда, враги поднимают шумиху о Венгрии, по положение там нормализуется. Что там наблюдаются некоторые студенческие движения, это правда, но они неопасные, они под контролем. Югославы там не действуют, как вы об этом говорите. Вам следует знать, что не только Ракоши, но и Герэ допускал ошибки...

- Да, что они допускали ошибки, это правда, ведь они реабилитировали венгерских титовских предателей, замышлявших подорвать социализм, - перебил я Суслова. Он надул свои тонкие губки, а затем продолжил:

- Что же касается товарища Имре Надя, мы не можем согласиться с вами, товарищ Энвер.

- Вы, - говорю я ему, - очень меня удивляете, называя «товарищем» Имре Надя, которого Венгерская партия трудящихся выбросила прочь.

- Пусть она и выбросила его, - отвечает Суслов, - он раскаялся и выступил с самокритикой.

- Слова ветер уносит, - возразил я, - не верьте болтовне…

- Нет, - сказал побагровевший Суслов, - у нас его письменная самокритика, - и тем временем он выдвинул ящик, вынул оттуда какую-то бумажку за подписью Имре Надя, адресованную Коммунистической партии Советского Союза, в которой он писал, что ошибся «в мыслях и действиях» и просил поддержки у советских.

- И вы верите этому? - спросил я Суслова.

- Верим, почему нет! - ответил Суслов и продолжал: - Товарищи могут и ошибаться, но, если они признают ошибки, им надо протянуть руку.

- Он изменник, - сказал я Суслову, - и мы считаем, что вы, протягивая руку изменнику, допускаете большую ошибку.

На этом и закончилась наша беседа с Сусловым, мы расстались с ним, не согласившись.

Из этой встречи у нас сложилось впечатление, что советские, окончательно осудив Ракоши, были охвачены тревогой и страхом в связи с положением в Венгрии, что они не знали, как быть и искали выхода перед бурей. По всей вероятности, они вели с Тито переговоры относительно совместного разрешения вопроса. Они готовили Имре Надя, рассчитывая с его помощью взять в руки положение в Венгрии. Так и произошло.

Окружение Ракоши было очень слабое. Ни Центральный Комитет, ни Политбюро не находились на нужном уровне. Люди, вроде Хегедюша, Кадара, старики вроде Мюнниха и молодёжь, не прошедшая испытания партийной и боевой жизни, с каждым днём всё больше ухудшали направление дел и, наконец, были опутаны титовско-хрущёвской паутиной.

Вся эта авантюра подготавливалась лихорадочными усилиями. Оживилась и подняла голову реакция, она говорила и орудовала в открытую. Лжекоммунист, кулак и изменник Имре Надь, прикрываясь маской коммунизма, стал знаменем титизма и борьбы против Ракоши. Этот последний почувствовал опасность, грозившую партии и стране, и уже принял меры против Имре Надя, исключив его из партии к концу 1955 года. Но было слишком поздно: паутина контрреволюции крепко опутала Венгрию, так что эта страна проигрывала битву. Ракоши атаковали и Хрущёв, и Тито, и центр Эстергома, и внешняя реакция. Анна Кетли, Миндсенти, графы и бароны на службе у мировой реакции, скопившиеся в самой Венгрии, в Австрии и других странах, организовывали контрреволюцию, засылали оружие для того, чтобы перевернуть всё вверх дном.

Клуб «Петёфи» стал центром реакции. Это был якобы клуб культуры Союза молодёжи, но фактически под носом у самой венгерской партии он служил вертепом, где реакционная интеллигентщина не только болтала против социализма и диктатуры пролетариата, но и подготавливалась, организовывалась, причём до такой степени, что наконец она в виде ультиматума кичливо предъявила свои требования партии и правительству. Первоначально, пока у руководства стоял Ракоши, были сделаны попытки принять некоторые меры к посредством резолюции Центрального Комитета был осуждён клуб «Петёфи», были исключены из партии один или два писателя, однако всё это были скорее всего щипками и отнюдь не радикальными мерами. Вертеп контрреволюции продолжал существовать и несколько позже почти всё те, кто был осуждён, были реабилитированы.

Ниспровергнутый Имре Надь сидел как паша в своём доме, который он превратил в место приёма своих сторонников. Среди его сторонников были члены Центрального Комитета Венгерской партии трудящихся. Смущённые венгерские руководители ездили в Москву и обратно, тогда как их так называемые товарищи в Центральном Комитете вместо того, чтобы принимать меры против поднимавших голову реакционных элементов, ходили домой к Имре Надю и поздравляли его с днём рождения. Низкопоклонники Ракоши стали низкопоклонниками Надя и расчистили ему путь к власти.

Решение ниспровергнуть Ракоши было принято в Москве и Белграде. Он был сломлен, не смог устоять перед давлением хрущёвцев и титовцев, как и перед кознями их агентур в венгерском руководстве. Ракоши заставили подать в отставку якобы «по состоянию здоровья» (так как он страдал гипертонией!) и признаться в «нарушении законности». Первоначально говорили о заслугах «товарища Матиаса Ракоши». (Так что его «похоронили» с почестями.) Затем стали говорить о его ошибках, пока, наконец, не назвали его «преступной шайкой Ракоши». В подготовке закулисных сделок, предшествовавших снятию Ракоши, большую роль сыграл Суслов, который как раз в это время съездил в Венгрию на отдых (!).

Видимо, Ракоши был последней спицей, мешавшей ревизионистской колеснице нестись вскачь. Правда, первым секретарём не был избран Кадар, как это хотелось советским и югославам, а Герэ, но и последнему оставались считанные дни. Кадар, который до этого сидел в тюрьме и лишь недавно был реабилитирован, вначале был избран в Политбюро и, как последователь Хрущёва и Тито, фактически был «первой скрипкой».

После июльского пленума 1956 года (на котором Герэ сменил Ракоши, а Кадар вошёл в состав Политбюро) реакция окрылилась, авторитет партии и правительства почти не существовал. Контрреволюционные элементы упорно требовали реабилитации Надя и снятия тех немногих надёжных людей, которые ещё оставались в руководстве. Герэ, Хегедюш и другие разъезжали по городам и фабрикам, чтобы угомонить страсти, обещая «демократию», «социалистическую законность», повышение окладов. Всё это, понятно, делалось не правильным, не марксистско-ленинским путём, а под давлением мощной стихии мелкой буржуазии и реакции.

Снятие Ракоши с руководства Венгерской партии трудящихся мы сочли ошибкой, нанёсшей большой ущерб и сильно ухудшившей положение в Венгрии, и это наше мнение мы выразили советским руководителям, когда в декабре были в Москве. Ход событий подтвердил нашу правоту.

Начался «счастливый» период либерализации, период освобождения из тюрем и вытаскивания из могил тех, кто справедливо был осуждён диктатурой пролетариата. Предатель Райк и его сообщники были заново похоронены после пышной церемонии с участием тысяч человек во главе с венгерскими руководителями; церемония завершилась пением Интернационала. Итак, предатель Райк стал «товарищем Райком» и национальным героем Венгрии, почти таким же, как и Кошут.

После формального письма, направленного Центральному Комитету партии, Надь вновь был принят в партию и, наверняка, ждал, что дальнейший ход событий приведёт его к власти. И они вскоре наступили.

После Райка на сцене появились многие другие, ранее осуждённые офицеры и священники, политические преступники и воры, которым доставлялось моральное и материальное удовольствие. Вдова Райка получила в качестве вознаграждения за измену своего мужа 200 000 форинтов, а будапештские газеты помещали сообщение о великодушии «госпожи Райк», подарившей эту сумму народным колледжам. Осуждённые правосудием были объявлены жертвами Ракоши, Габора Петера и Михайла Фаркаша, который был арестован в те же дни. Высокопоставленные лица оправдывались перед реакцией за свои «преступления». «Но что же нам было делать, - говорил министр юстиции, - когда товарищ Райк сам принял обвинения?»

Хеледюш, ещё будучи премьер-министром, под давлением Хрущёва заявил: «Мы выражаем глубокое сожаление по поводу того, что наша партия и наше правительство оклеветали югославов», тогда как Герэ в своей первой речи после своего избрания руководителем партии сказал, что «наша партия ещё остаётся в долгу перед Союзом коммунистов Югославии и руководителями Югославии, она должна осудить клеветнические измышления, распространённые нами в ущерб Федеративной Республике Югославии».

Герэ, один из старейших партийных руководителей, во всём происходившем показал себя оппортунистом и трусом, колебавшимся то в одну, то в другую сторону и двигавшимся подобно куколке, нитями привязанной к истинным актёрам венгерской трагедии. Когда Тито находился «на отдыхе» в Крыму, Герэ съездил туда и поговорил с ним на даче Хрущёва и они все трое, вместе со своими свитами, «гуляли по берегу моря, беседовали и фотографировались». Ничего не скажешь, «исторические» фотоснимки, если когда-либо будет написана история интриг и сделок в ущерб народам! Здесь, на даче Хрущёва, в Ялте, состоялось первое примирение, а несколько дней спустя Герэ, Хегедюш и Кадар съездили в Белград, где имели переговоры с Ранковичем. Прошло не так уж много времени, и начались беспорядки, Герэ был выброшен вон, в мусорный ящик, а Кадар, с благословения Хрущёва и благодаря ухищрениям Микояна и ревизионистского идеолога - Суслова, был выдвинут на пост первого секретаря.

Между тем Имре Надь, выйдя из своей норы, приобрёл силу, издал крик торжества, провозгласил «демократию», а Тито торжествовал победу. Реакция пришла к власти, разбушевался разбой извне, вновь сформировались партии буржуазии - фашистские, хортистские, клерикальные. Империализм наводнил страну шпионами и ввозил в большом количестве оружие через Австрию. Радиостанция «Свободная Европа» круглые сутки раздувала контрреволюцию, призывая к свержению и полной ликвидации социалистического строя. Двери Венгрии ещё раньше были распахнуты перед шпионами, выдававшими себя за туристов.

Когда по пути из Китая на Родину в октябре 1956 года мы проезжали через Будапешт, сами члены Политбюро Венгерской партии трудящихся сказали нам, что «в последнее время Венгрию посещают 20 000 туристов». Когда я сказал им, что это дело опасное, они ответили мне: «Мы получаем от них доходы в валюте». После свержения Ракоши, особенно в злополучные октябрьские дни, распахнулись двери для хортистов, баронов и графов, для бывших владельцев и угнетателей Венгрии. Эстерхаз из центра Будапешта по телефону сообщал иностранным посольствам, что намеревался стать во главе правительства. Миндсенти, ещё раньше выпущенный из тюрьмы, входил в свой дворец в сопровождении «национальной гвардии» и благословлял народ. Подобно червям в гнойнике возродились старые партии - партии владельцев, крестьян, социал-демократов, католиков, им были возвращены прежние резиденции, они стали выпускать газеты, тогда как Надь и Кадар вошли в состав правительства. Контрреволюция уже охватила всю столицу и распространялась и на остальные края Венгрии.

Как рассказывал нам потом наш посол в Будапеште, разъярённые толпы контрреволюционеров вначале направились к медному памятнику Сталину, который ещё оставался на одной из площадей Будапешта. Подобно тому, как некогда штурмовые отряды Гитлера набрасывались на всё передовое, так хортисты и другие подонки венгерского общества яростно набросились на памятник Сталину, пытаясь опрокинуть его. Поскольку это им не удалось даже при помощи стальных тросов, которые тянул тяжёлый трактор, разбойники сделали своё при помощи сварочной машины. Их первый акт был символичным: опрокидывая памятник Сталину, они хотели сказать, что опрокинут всё, что ещё осталось в Венгрии от социализма, от диктатуры пролетариата, от марксизма-ленинизма. Во всём городе царили разрушения, убийства, беспорядки.

Хрущёв и Суслов выпустили из рук также паршивую птичку - Имре Надя. Этот изменник, на которого Москва рассчитывала, подобно тонущему, который хватается за свои волосы, как за якорь спасения, в разгаре контрреволюционной ярости показал своё истинное лицо, провозгласил свою реакционную программу и выступил с публичными заявлениями о выходе Венгрии из Варшавского Договора. Советским послом в Венгрии был некий Андропов, работник КГБ, который затем был выдвинут по чину и сыграл подлую роль также против нас. Этот агент с этикеткой посла оказался в водовороте разразившейся контрреволюции. Даже тогда, когда контрреволюционные события развёртывались в открытую, когда Надь пришёл во главе правительства, советские ещё продолжали поддерживать его, надеясь, по-видимому, держать его под своим контролем. В те дни после первого половинчатого вмешательства Советской армии Андропов говорил нашему послу в Будапеште:

- Повстанцев нельзя называть контрреволюционерами, так как среди них есть и честные люди. Новое правительство - хорошее и его необходимо поддерживать, чтобы восстановить положение.

- Как вы находите выступления Надя? - спросил его наш посол.

- Неплохие. - ответил Андропов, и, когда наш товарищ сказал, что ему кажется неправильным то, что говорили о Советском Союзе, он ответил:

- Антисоветчина есть, но последнее выступление Надя было неплохим, было не антисоветской направленности. Он старается поддерживать связи с массами. Политбюро - хорошее и пользуется доверием.

Контрреволюционеры орудовали настолько нагло, что самого Андропова и весь персонал посольства вывели на улицу и задержали там на несколько часов. Мы дали указание нашему послу в Будапеште принять меры по защите посольства и его персонала и установить пулемёт у крыльца; в случае, если контрреволюционеры осмелятся посягнуть на посольство, не колеблясь открыть по ним огонь, но, когда наш посол попросил у Андропова оружия для защиты нашего посольства, тот не согласился:

- Мы пользуемся дипломатическим иммунитетом, так что вас никто не тронет.

- Какой там дипломатический иммунитет?! - сказал наш посол. - Они вас вывели на улицу.

- Нет, нет, - ответил ему Андропов. - Если мы дадим вам оружие, это может вызвать инциденты.

- Ну что же, - сказал ему наш представитель, - в таком случае я официально прошу вас от имени албанского правительства.

- Спрошу Москву, - сказал Андропов, а когда наша просьба была отклонена, наш посол заявил ему:

- Ну ладно, только знайте, что мы будем защищаться тем револьвером и теми охотничьими ружьями, которые у нас есть.

Советский посол заперся в посольстве, он не осмеливался высунуть голову. Один ответственный работник венгерского Министерства иностранных дел, которого преследовали бандиты, попросил убежища в нашем посольстве и мы дали ему его. Он сказал нашим товарищам, что был и в советском посольстве, но там его не приняли.

Советские войска, размещённые в Венгрии, вначале вмешались, но затем отступили по требованию Надя и Кадара, а советское правительство заявило, что оно готово начать переговоры об их выводе из Венгрии. И в то время, как контрреволюционеры неистовствовали, Москва боялась. Хрущёв дрожал, не решался вмешаться. Тито выступал королём положения и опорой Имре Надя и даже выстроил войска и готовился к вторжению. Тогда Москва направила в Будапешт подходящего человека, купца Микояна, вместе с петушком Сусловым.

Мы здесь, в Тиране, не преминули выступить. Я позвал советского посла и гневно сказал ему:

- Мы совершенно не осведомлены о том, что происходит в некоторых социалистических странах. Тито и его сообщники причастны к организации контрреволюции в Венгрии. Вы отдаёте Венгрию империализму и Тито. Вам надо вмешаться вооружёнными силами и fare piazza pulita (по-итальянски: очистить место) пока не поздно.

Я говорил ему о намерениях Тито и осудил Хрущёва за то, что он верил ему, как и Суслова за то, что он верил «самокритике» Имре Надя.

- Вот кем был Имре Надь, - говорю я ему. - Теперь в Венгрии проливается кровь, так что надо выявить виновников.

Он отвечает мне:

- Обстановка сложная, но мы не допустим, чтобы Венгрию взял враг. Ваши соображения я передам Москве.

Известно, что произошло в Венгрии, в частности в Будапеште. Были убиты тысячи людей. Вооружённая внешними силами реакция расстреливала на улицах коммунистов и демократов, женщин и детей, сжигала дома, учреждения и всё, что попадало под руку. Разбой царил целыми днями. Небольшое сопротивление оказали только отряды госбезопасности Будапешта, тогда как венгерская армия и Венгерская патрия трудящихся были нейтрализованы и ликвидированы. Кадар издал указ о роспуске Венгерской партии трудящихся, чем и показал своё истинное лицо, и провозгласил образование новой партии. Социалистической рабочей партии, которую должны были построить Кадар, Надь и другие.

Советское посольство было окружено танками, а внутри него плели интриги Микоян, Суслов, Андропов и, быть может, и другие.

Реакция во главе с Кадаром и Имре Надем, которые сидели в парламенте и проводили время в дискуссиях, продолжали призывать западные капиталистические государства выступить своими вооружёнными силами против советских. Наконец, перепуганный Никита Хрущёв был вынужден отдать приказ. Советские бронетанковые войска пошли на Будапешт, завязались уличные бои. Интриган Микоян посадил Андропова в танк и послал его в парламент забрать оттуда Кадара, чтобы манипулировать им. Так и произошло. Кадар снова переменил хозяина, снова переменил рубашку, перешёл в объятия советских и, под защитой их танков, призвал народ прекратить беспорядки, а контрреволюционеров призвал сложить оружие и сдаться.

Правительству Надя наступил конец. Контрреволюция была подавлена, а Имре Надь нашёл убежище в посольстве Тито. Ясно, что он был агентом Тито и мировой реакции. Он пользовался также поддержкой Хрущёва, но ускользнул у него из рук, так как хотел зайти и зашёл дальше. Целые месяцы Хрущёв спорил с Тито в попытках забрать у него Надя, которого, однако, Тито не отдавал, пока они не нашли компромиссное решение - передать его румынам. В то время, когда происходили переговоры с Тито по этой проблеме. Крылов, советский посол в Тиране, попросил нашего мнения: согласны ли мы, чтобы Надь был переведён в Румынию.

- Имре Надь, как об этом мы заявляли и раньше, - ответил я Крылову, предатель, распахнувший в Венгрии двери фашизму. Теперь предлагают перевести в дружескую страну этого изменника, который расстреливал коммунистов, убивал прогрессивных людей, убивал советских солдат и призывал империалистов совершить военную интервенцию. Это большая уступка, и мы несогласны с этим.

После того, как угомонились страсти и были похоронены жертвы венгерской контрреволюции, этого дела особенно рук Тито и Хрущёва, Надь был казнён. Это тоже было неправильно, не потому, что Надь не заслуживал казни, нет, дело в том, что его надо было казнить не скрытно и без суда, без публичного изобличения его, как это было сделано. Его надо было судить и казнить публично, на основе законов страны, чьей гражданином он был. А ведь в судебном процессе, конечно, не были заинтересованы ни Хрущёв, ни Кадар, ни Тито, так как Надь мог вывести на чистую воду всю подноготную тех, кто управлял нитями контрреволюционного заговора.

Позднее, когда контрреволюция в Венгрии была уже подавлена, появилось много фактов, доказавших совиновность советских руководителей в венгерских событиях. Мы, конечно, подозревали, что советские играли известную роль, особенно в снятии Ракоши, в поддержке Надя и т.д. Однако в то время мы не знали в точности, как осуществлялось сообщничество между Хрущёвым и Тито, мы также не знали о тайных встречах Хрущёва и Маленкова с Тито на Брионах. Всё это стало известно позднее, и мы выразили свои возражения против подобных действий советских.

Несколько дней спустя после установления порядка в Венгрии советское руководство ознакомило нас с перепиской, которую оно имело с югославским руководством в связи с венгерским вопросом. Факты, раскрывавшиеся в этих документах, вызвали у нас глубокое беспокойство, так как проблемы были серьёзные и критические. Интересы социализма и коммунистического движения требовали тогда ограждения Советского Союза от натиска империализма и реакции, сохранения нашего единства. С другой стороны, наша партия не могла не сказать своё слово относительно этих атимарксистских действий советского руководства. Поэтому надо было всё глубоко и хорошо взвесить и обдумать с учётом интересов нашей партии, нашей страны, революции и социализма. Так мы подошли к этим вопросам, наши соображения мы высказали советским руководителям в товарищеском тоне с тем, чтобы всё оставалось и было исправлено между нами.

В те дни, получив письма, я вызвал Крылова.

- Я пригласил вас, - сказал я ему, - чтобы выяснить некоторые вопросы, возникающие из этих писем. Прежде всего я хочу сказать вам, что мы находим неприемлемыми намёки Тито на «некоторых плохих людей», под которыми здесь он явно подразумевает руководство нашей партии. Это нас не удивляет, ибо мы привыкли к выпадам Тито. Нас очень удивляет тот факт, что в ответе Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза мы не видим чёткой позиции в связи с этими инсинуациями Тито. Можете ли вы сказать что-либо об этом?

- Мне нечего сказать об этом! - ответил мне Крылов, верный своей манере немого.

Тогда я сказал далее:

- Тито надо было сказать прямо, что мы не плохие люди и враги социализма, как он утверждает. Мы - марксисты-ленинцы, мы люди твёрдые, преисполненные решимости до конца бороться за дело социализма. Тито же, напротив, является врагом революции и социализма. А это подтверждается множеством фактов.

Крылов молчал, а я в продолжение своей беседы особо остановился на другой проблеме, которая привлекала наше внимание в этих письмах: «Вы, - писал Хрущёв Тито, - были вполне довольны тем, что Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза ещ1 летом этого года, в связи с удалением Ракоши стремился к тому, чтобы Кадар стал первым секретарём».

С другой стороны, письмо ясно говорило об их сотрудничестве не только перед октябрьскими событиями, но и в ходе их, а также о том, что это сотрудничество конкретизировалось в плане, состряпанном во время секретных переговоров на Брионах. Эти действия советских руководителей были для нас неприемлемыми. По нашему мнению, титовцы продолжали вести свою агентурную и раскольническую деятельность, а это было очевидно особенно в Венгрии. Об этом своём убеждении мы уже уведомили руководство Советского Союза.

В связи с этим вопросом я задал Крылову вопрос:

- Нам не ясно: где был сформирован Центральный Комитет Венгерской партии трудящихся, в Будапеште или в Крыму?

Крылову, конечно, не понравился этот вопрос, и он, не торопясь с ответом, сказал:

- Видимо, дело обстоит так: венгерские товарищи поехали в Крым и поговорили с нашими товарищами. Там был поставлен вопрос о том, кому поручить руководство. Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза сказал им, что «целесообразно будет избрать Кадара».

- Значит, руководство Коммунистической партии Советского Союза было не за Герэ, а за Кадара? - продолжал я.

- Из письма так получается. - ответил Крылов.

- Кроме того, - отметил я, - и правительство Кадара было сформировано при тесном сотрудничестве между вашим руководством и Тито, да?

- Да, - вынужден был согласиться Крылов, - видимо, это так.

В продолжение беседы, сказав ему о тревоге, вызванной в нашей партии венгерскими событиями, я отметил советскому послу:

- Единодушное мнение нашего Политбюро таково, что эти действия членов Президиума Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза, обсуждающих с Тито вопрос о составе руководства партии и государства Венгрии, неправильны. Наши взгляды на все эти вопросы хорошо известны советскому руководству, так как мы информировали его. Разве это не так?

- Да, это так, - ответил Крылов.

- Передавали ли вы Москве все наши взгляды?

- Да, - ответил он, - передавал. В заключение этой беседы, будто мимоходом, советский посол спросил:

- Суд над Дали Ндреу проведёте? Этот вопрос, конечно, не был задан мимоходом. По всей видимости, судебный процесс и разоблачение агентуры югославских ревизионистов Лири Геги и Дали Ндреу были не по нутру советским.

- Судебный процесс подготовлен и состоится, - сказал я Крылову, - так как они предатели и агенты. Дали Ндреу и Лири Гега, провалившись в своих попытках осуществить заговор против нашей партии и нашего государства, понимая, что им предстоит держать ответ за свою агентурную деятельность, попытались сбежать и были пойманы вблизи нашей государственной границы. Их враждебная деятельность уже полностью доказана и они сами признались в ней. И если Тито будет продолжать свою вражескую деятельность, мы предадим огласке правду об этих агентах, доказывая её фактами и магнитофонной записью. Мы думаем, что больше нельзя терпеть титовцев, которые, с одной стороны, пытаются вонзить нам нож, тогда как с другой - обвиняют нас.

- Понимаю ваше положение, - процедил Крылов и ушёл, поджавши хвост.

Явления, аналогичные венгерским, имели место и в Польше почти в одно и то же время, хотя там события не приняли тех размеров и того драматичного оборота, которые они приняли в Венгрии. В Польше также под руководством Объединённой рабочей партии была установлена диктатура пролетариата, но там, несмотря на помощь, которую оказывал Советский Союз, социализм не развивался нужными темпами. Пока бразды правления находились в руках Берута, а партия стояла на правильных позициях, в социалистическом развитии страны были достигнуты успехи. Однако первые реформы и первые мероприятия, которые были проведены там, не были доведены до конца, классовая борьба не развивалась в должной мере. Рос пролетариат, развивалась промышленность, прилагались усилия к распространению марксистских идей в массах, но буржуазные элементы де-факто сохранили многие из своих господствующих позиций. В деревне не была проведена аграрная реформа, коллективизация осталась на полпути, а в завершение всего этого Гомулка объявил нерентабельными кооперативы и государственные фермы и потворствовал росту кулачества в польской деревне.

Как и в Венгрии, Восточной Германии, Румынии и других странах, партия в Польше была образована в результате механического слияния буржуазных, так называемых рабочих, партий. (Эта партия была создана в 1942 году. В неё вступили левые элементы Польской социалистической партии и в основном элементы, оставшиеся из бывшей Коммунистической рабочей партии Польши. Эта последняя также возникла в декабре 1918 года в результате объединения двух польских рабочих партий: Социал-демократии Королевства Польского и Литвы и Польской социалистической партии - левицы. В 1925 году была переименована в Коммунистическую партию Польши. Была распущена в 1938 году). Быть может, это и было необходимо для сплочения пролетариата под руководством одной единственной партии, однако такому объединению должна была предшествовать большая идеологическая, политическая и организационная работа, с тем чтобы бывшие члены других партий не только ассимилировались, но и, а это самое главное, основательно воспитывались на марксистско-ленинских идеологических и организационных нормах. Но это не было сделано ни в Польше, ни в Венгрии и ни в других странах, и фактически получилось так, что члены буржуазных партий переименовались, стали «коммунистами», сохраняя, однако, свои старые взгляды, своё старое мировоззрение. Таким образом, партии пролетариата не только не окрепли, но, напротив, ослабли, так как в них запустили свои корни такие социал-демократы и оппортунисты, как Циранкевич, Марошан, Гротеволь и др. со своими взглядами.

В Польше, кроме этого, был налицо ещё другой фактор, сказавшийся на контрреволюционных выступлениях: старая ненависть польского народа к царской России. Благодаря работе реакции внутри партии и вне её, старая ненависть, которая в прошлом была вполне оправданной, теперь обратилась против Советского Союза, против советского народа, который, правду говоря, проливал кровь за освобождение Польши. Польская буржуазия, которая не получила надлежащего удара, всячески возбуждала националистские и шовинистические настроения против Советского Союза.

После смерти Берута всё это проявлялось ещё более открыто, более открыто проявлялись также слабости партии и диктатуры пролетариата в Польше. Итак, то из-за недостатков в работе, то в результате усилий реакции, церкви, Гомулки и Циранкевича, то из-за вмешательства хрущёвцев произошли июньские волнения 1956 года, как и события, имевшие место в последующем. Конечно, смерть Берута создала подходящие условия для осуществления планов контрреволюции. Берута я знал давно, с тех пор как я посетил Варшаву. Это был зрелый, опытный, отзывчивый, спокойный товарищ. Хотя я по возрасту был моложе его, он обошёлся со мною так хорошо и так по-товарищески, что мне никогда не забыть его присутствие. И тогда, когда я встречался с ним на совещаниях, в Москве, я, беседуя с ним, испытывал особое удовольствие. Он внимательно слушал меня, когда я рассказывал ему о нашем народе, о нашем положении. Он был откровенным, справедливым и приципиальным.

В последний раз я встретился с ним в Москве, когда проводил свою работу XX съезд КПСС.

Незадолго да его смерти Берут, его жена, я и Неджмие заняли вместе ложу в «Малом Театре», чтобы посмотреть пьесу, посвящённую Ленинградскому революционному флоту.

В антракте, в маленькой комнате за сценой, между нами состоялась сердечная беседа. Мы заговорили, в частности, о Коминтерне, так как в то время к нам зашёл ещё болгарин Ганев, и оба они с Берутом поделились со мной своими воспоминаниями о своих встречах в Софии, куда Берут был послан подпольно по делам.

Немного времени спустя после этой встречи страшная весть: Берут скончался... и он как Готвальд... «от насморка». Большое горе и чудо!

Мы поехали в Варшаву и похоронили его; это было в начале марта 1956 года. Перед гробом Берута было произнесено много речей - Хрущёвым, Циранкевичем, Охабом, Чжу Дэ и др. Выступил и Вукманович Темпо, который приехал принять участие в похоронах как посланец Белграда. Представитель титовцев и здесь улучил случай выдвинуть ревизионистские лозунги и выразить своё удовольствие по поводу новых «возможностей и перспектив», только что открытых XX съездом.

- Берут ушёл от нас в такой момент, когда уже открылись возможности и перспективы для сотрудничества и дружбы между всеми социалистическими движениями, для осуществления идей Октября разными путями, - сказал Темпо и призвал двинуться дальше по пути, открытому «постоянными действиями». Между тем как ораторы выступали один за другим, я смотрел, как недалеко от меня, прислонившись к дереву, Никита Хрущёв был поглощён разговором с Вандой Василевской. По всей вероятности, он занимался сделками перед трупом Берута, которого клали в могилу.

Несколько месяцев спустя после этих горьких событий начала 1956 года, Польша была охвачена смятением и хаосом, попахивавшими контрреволюцией.

События, происшедшие в Польше, как две капли воды были похожи на венгерские события. Выступления познаньских рабочих начались до начала венгерской контрреволюции, но фактически оба этих контрреволюционных движения созрели в одно и то же время, в одних и тех же ситуациях и вдохновлялись одними и теми же мотивами. Не буду подробно описывать события, так как они известны, но любопытно отметить аналогию фактов в этих странах, странную параллель в развитии контрреволюции в Польше и Венгрии.

И в Польше, и в Венгрии были сменены руководители: в одной стране руководитель - Берут - умер (в Москве), в другой - Ракоши - был снят (дело рук Москвы); в Венгрии были реабилитированы Райк, Надь, Кадар; в Польше Гомулка, Спыхальский, Моравский, Лога-Совиньский и ещё целый караван предателей; там на сцену выступил Миндсенти, здесь - Вышинский.

Более показательным было идейное и духовное тождество этих событий. Как в Польше, так и в Венгрии события развёртывались под эгидой XX съезда, под лозунгами «демократизации», либерализации и реабилитации. Хрущёвцы играли в ходе событий в обеих этих странах активную, причём подлую, контрреволюционную роль. Титовцы также оказывали своё воздействие на Польшу, может, не так непосредственно, как в Венгрии, но идеи самоуправления и «национальных путей к социализму», «рабочие советы», нашедшие место в Польше, были, конечно, вдохновлены югославским «специфическим социализмом».

Июньские события в Познани явились контрреволюционным движением, побуждённым реакцией, которая воспользовалась экономическими трудностями и ошибками, допущенными в Польше партией в области экономического развития. Эти выступления были подавлены, не получив размеров венгерских событий, однако они имели глубокие последствия в дальнейшем ходе событий. В Польше реакция нашла своего Надя - это был Владислав Гомулка, враг, выпущенный из тюрьмы и сразу ставший первым секретарём партии. Гомулка, который некоторое время был генеральным секретарём Польской рабочей партии, был осуждён за свои правооппортунистические и националистские взгляды, которые были очень сходными с линией, проводившейся группой Тито, тогда уже разоблачённой Информбюро.

Когда в 1948 году состоялся объединительный съезд рабочей и социалистической партии, Берут и другие руководители, как и делегаты разоблачили и осудили взгляды Гомулки. Наша партия послала на этот съезд своего представителя, и он, вернувшись в Албанию, рассказывал нам о наглом и упрямом поведении Гомулки на съезде. Гомулка был разоблачён, но тем не менее, как было указано, «ему вновь протянули руку» и он был избран в Центральный Комитет. Как говорил нашему товарищу сопровождавший его поляк, Гомулка в те дни имел долгую беседу tete-a-tete с Пономаренко, секретарём Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза, который присутствовал на съезде, и, по всей видимости, Пономаренко убедил Гомулку выступить с самокритикой. Однако время показало, что он не отказался от своих убеждений и впоследствии был осуждён, также за антигосударственную деятельность.

Когда началась кампания реабилитации, сторонники Гомулки стали оказывать давление на партийное руководство, чтобы вывести и Гомулку чистым из воды. Но он был политически и идеологически слишком дискредитирован, поэтому на этом пути стояли преграды. За несколько месяцев до того, как Гомулка снова пришёл во главе партии в Польше, Охаб «торжественно» заявлял, что, хотя Владислав Гомулка и был выпущен из тюрьмы, «это отнюдь не меняет правильной сущности политической и идеологической борьбы, которую партия вела против взглядов Гомулки».

Ликвидировав Берута, Хрущёв пришёл на помощь Охабу, Завадскому, Замбровскому, как и другим элементам, таким как Циранкевич, однако семена раздора и раскола вошли глубоко и стали давать себя знать. Гомулка и его сторонники орудовали, им удалось прийти к власти. Хрущёвцы оказались в затруднительном положении: они должны были держать в узде Польшу manu militari (по-латински: военной рукой), их политика и идеология отвечали этому императиву. Хрущёв бросил старых друзей и обратился лицом к Гомулке, который не так уж повиновался диктату Хрущёва.

Приход Гомулки к власти убедил нас в том, что события в Польше развёртывались в ущерб социализму. Мы не только были в курсе тёмного прошлого Гомулки, но и были в состоянии судить о нём также по лозунгам, которые он выдвигал, и по речам, которые он произносил. Он пришёл к власти под определёнными лозунгами «за подлинную независимость Польши» и «за дальнейшую демократизацию страны». В своей речи перед избранием на пост первого секретаря, он стал угрожать советским, заявляя, что «мы постоим за себя», причём, насколько нам известно, в Польше имели место даже столкновения между польскими и советскими воинскими частями. В целом события в Польше, как и в Венгрии; проходили под антисоветскими лозунгами. Гомулка также был антисоветчиком, он, конечно, выступал против Советского Союза времён Сталина, но теперь также хотел быть свободным от ярма, которое хрущёвцы готовили странам социалистического лагеря. Как бы то ни было, он формально говорил о дружбе с Советским Союзом и «осуждал» антисоветские лозунги. Что же касается пребывания советских войск в Польше, на это он смотрел положительно, и это делал в непосредственных национальных интересах, так как опасался возможного нападения со стороны Западной Германии, которая никак не признавала границу по Одеру-Нейсе.

Ревизионист Гомулка проявлял настолько беспримерную надменность, что я счёл нужным на некоторые его действия указать Хрущёву, когда я встретился с ним в Ялте. Мы сидели в тенте на гальках у берега моря, и Хрущёв, выслушав меня, признал меня правым и сказал дословно: «Гомулка является настоящим фашистом». Однако оба контрреволюционера позднее договорились и были сладкогласными и сладкоречивыми друг с другом. Расхождения и противоречия смягчились.

Выступление Гомулки на пленуме Центрального Комитета, избавшем его первым секретарём, явилось «программным» выступлением ревизиониста. Он подверг критике линию, проводившуюся до того времени в промышленности и сельском хозяйстве, изобразил кооперативную систему в деревне и государственные фермы в чёрном свете и объявил их нерентабельными. Эти взгляды мы квалифицировали как антимарксистско-ленинские. В Польше, быть может, были допущены ошибки в деле коллективизации и развития сельскохозяйственных кооперативов, но ведь виновна в этом не кооперативная система. Она уже доказала свою жизненную силу, как единственный путь социалистического строительства в деревне в Советском Союзе, в других социалистических странах, в том числе и у нас. Гомулка начал бряцать мечом налево и направо против «нарушений законности», против «культа личности», против Сталина, против Берута (хотя его он и не упоминал по имени), против руководителей социалистических стран, которых он называл сателлитами Сталина. Гомулка взял под защиту контрреволюционные выступления в Познани.

«Познаньские рабочие, - заявил Гомулка на VIII пленуме в октябре 1956 года, - протестовали не против социализма, а против отрицательных явлений, распространившихся в нашей общественной системе. Попытка представить прискорбную трагедию Познани как дело рук империалистической агентуры и империалистических провокаторов была политически весьма наивной. Причины надо искать в партийном и государственном руководстве».

Советские были обеспокоены польскими событиями, побоялись, так как видели, что ими же провозглашённый «новый курс» заводил польских руководителей дальше, чем они этого желали, и что Польша могла выйти из-под их влияния. В те дни, когда пленум проводил свою работу, и который должен был вновь привести к власти Гомулку, поспешно выехали в Польшу Хрущёв, Молотов, Каганович и Микоян. Хрущёв грубо пожурил польских руководителей на аэродроме: «Мы кровь проливали за освобождение этой страны, а вы хотите отдать её американцам». Беспокойство русских росло, ибо и советского маршала Рокоссовского, поляка по происхождению, и других членов Политбюро, которых считали просоветскими, как Минца и других, выводили и фактически вывели из состава Политбюро. Однако поляки не поддались ни их давлению, ни передвижениям русских танков: они не впустили их даже на пленум. Состоялись также переговоры, в которых принимал участие и Гомулка, но тем не менее Хрущёв и его друзья пока что оставались на бобах. Было применено давление, в «Правде» была опубликована статья, на которую поляки дали грубый ответ, но, наконец, Хрущёв благословил Гомулку, а тот, совершив также «паломничество» в Москву, получил там кредит и высказался за советско-польскую «ленинскую дружбу».

Гомулка стал проводить свою «программу», создал «рабочие советы» и «самоуправленческие кооперативы», «комитеты реабилитации», стал поощрять частную торговлю, ввёл религию в школу и армию, распахнул двери перед иностранной пропагандой; он также стал говорить о «национальном пути» к социализму.

Взгляды и действия Гомулки были слишком явными и ничем не прикрытыми, так что многие не принимали их или же не могли принять открыто. Хрущёв также был вынужден время от времени закидывать Гомулке камешек в огород. То же самое, сдержанность или возражения, выказывали в то время чехи, французы, болгары, восточногерманцы, которые один глаз и одно ухо держали в сторону Москвы. Мы, естественно, были против Гомулки и его действий и об этом мы поставили в известность советское руководство, с которым мы уже беседовали об этом вопросе. Такая позиция приходилась не по душе полякам, и их печать открыто жаловалась на то, что другие партии не понимали происходивших в Польше перемен. В одной статье, опубликованной в те дни, они упоминали нашу печать и печать некоторых других стран в качестве примера такого «непонимания», в отличие от итальянской, китайской, югославской и других партий, которые «правильно понимали глубоко социалистический характер перемен, происходивших в Польше».

Югославы с энтузиазмом встретили эти «социалистические» перемены, трубили о том, что в Польше «взяли верх те силы, которые боролись за политическую демократизацию, за экономическую децентрализацию и за систему самоуправления».

И относительно польских событий советские не давали нам никаких информации, а лишь послали письмо, в котором писали, что положение там было очень тяжёлым, и сообщали о предстоящей поездке туда советской делегации. Только и всего, никаких вестей, никаких информации. В советской печати помещались иногда статьи, бичевавшие польские события, но были и такие статьи, которые поддерживали их. Из бесед с советским послом в Тиране, Крыловым, как я уже сказал, нельзя было добиться толку. На одной из встреч с ним я заговорил о польском вопросе, о нашей тревоге по поводу происходившего там.

- Почему, - спросил я его, - нас не держат в курсе событий, как это возможно держать нас в неведении относительно таких вопросов, которые касаются всех нас? Это неправильно.

- Вы правы, - ответил мне Крылов.

- Передайте наше мнение вашему Центральному Комитету, - сказал я ему в заключение.

В рамках происходивших событий становилось всё более явным расхождение во мнениях между нами и советскими. Позиция нашей партии в связи с этим вопросом была такова: не предавать огласке эти разногласия, ибо это нанесло бы ущерб Советскому Союзу и социалистическому лагерю, но, с другой стороны, не идти ни на какие уступки в принципах, придерживаться нашей позиции, прямо говорить советским руководителям о наших взглядах.

Когда я находился в Москве в декабре того же года, поговорил с советскими руководителями и о польском вопросе. На декабрьских переговорах 1956 года я остановлюсь, особенно хочу здесь отметить поддержку, которую Хрущёв с компанией оказали Гомулке в деле закрепления его власти. Когда мы изложили Хрущёву и Суслову наши взгляды и сомнения относительно Гомулки, они попытались убедить нас в том, что он был хорошим человеком и что его надо было поддержать, но мы были убеждены, что беспорядки, имевшие место в Польше и походившие на венгерскую контрреволюцию, были делом рук Гомулки и способствовали приходу к власти этого фашиста, который остался у власти до тех пор, пока не был убран хрущёвцами и Гереком. Этот последний является заклятым врагом Албанской партии Труда. В Польше были низвергнуты все, один за другим (Гомулка и горстка его сообщников, среди которых и пресловутые Спыхальский и Клишко, были сняты с занимаемых постов в 1970 году, а Герек, занявший место Гомулки, был снят с поста первого секретаря ПОРП в 1980 году). Циранкевич, этот старый агент буржуазии, пребывал у власти дольше и управлял нитями совместно с оккупировавшей Польшу Советской армией.

События в Венгрии и Польше вызвали законное беспокойство у нашей партии и её руководства, так как наносили ущерб делу революции, ослабляли позиции социализма в Европе и во всём мире.

Когда эти события уже завершились или, вернее, утратили открытую и острую форму, так как теперь развёртывались втайне, настал момент произвести анализ и вынести заключения. Анализом занимались и Хрущёв, и Тито в своих интересах и по своим расчётам, исходя из своих антимарксистских взглядов. Титовцы и хрущёвцы по сути дела сходились в своём «анализе» - причиной всего происшедшего они считали ошибки руководства Венгерской партии трудящихся и взваливали вину особенно на Ракоши. Кадар, как слуга двух господ, также вторил им, заявляя, что «возмущение масс было законным ввиду ошибок преступной клики Ракоши и Герэ».

Наша партия, учитывая ход событий в той мере, в какой она была осведомлена о них, и, исходя из фактов, проступивших в свет после рассеивания мрака, окутывавшего заговор, произвела анализ этих событий и вынесла соответствующие заключения. По-нашему, контрреволюция была спровоцирована и организована мировым капитализмом и его титовской агентурой в самом слабом звене социалистического лагеря в такой момент, когда хрущёвская клика ещё не успела закрепить свои позиции. Венгерская партия трудящихся и диктатура пролетариата в Венгрии растаяли, как снег от дождя при первой же суровой конфронтации с реакцией. Из всего того, что произошло, наше внимание привлекли некоторые факты.

Прежде всего надо сказать, что события обнаружили слабость и поверхностность работы в Венгерской партии трудящихся по воспитанию рабочего класса и руководству им. Венгерский рабочий класс, несмотря на свои революционные традиции, не сумел во время контрреволюции отстоять свою власть. Более того, часть его превратилась в резерв реакции. Сама партия не прореагировала как сознательный и организованный авангард своего класса, она была ликвидирована за несколько дней, что и дало возможность контрреволюционеру Кадару окончательно похоронить её.

Октябрьско-ноябрьские события 1956 года вновь подчеркнули колеблющийся характер интеллигенции и студенческой молодёжи Венгрии. Они стали пособниками реакции, штурмовыми отрядами буржуазии. Особо подлую роль сыграли в этом деле контрреволюционные писатели во главе с контрреволюционером и антикоммунистом Лукачем, который стал даже членом правительства Надя.

Случай с Венгрией доказал, что буржуазия не только не покидала свои надежды на реставрацию, но и была подготовлена исподтишка, сохраняя даже старые организационные формы, что было доказано также немедленным появлением буржуазных, клерикальных и фашистских партий.

Венгерские события лишний раз убедили нашу партию в правильности позиции, занятой нами в отношении югославских ревизионистов. Титовцы были главными вдохновителями и главной опорой венгерской контрреволюции. Официальные лица и печать Югославии с энтузиазмом приветствовали эти события. Речи, произносившиеся в клубе «Петёфи», публиковались в Белграде, а «теории» Тито и Карделя вместе с тезисами XX съезда служили знаменем этих речей.

Впрочем для нас это не было ни ново, ни неожиданно. То, что больше всего беспокоило нас, это роль, которую сыграло советское руководство в этих событиях, согласование планов с Тито, закулисные сделки в ущерб венгерскому народу, имевшие большие и горькие для него последствия.

Контрреволюция в Венгрии была подавлена советскими танками, так как Хрущёв не мог не вмешиваться (в противном случае он, помимо всего другого, окончательно разоблачил бы себя), и вот именно в этом просчитались империалисты и Тито. Однако опыт показал, что эта контрреволюция была подавлена контрреволюционерами, которые реставрировали капитализм, хотя и скрытно, сохраняя краску и маски, как это сделали и советские хрущёвцы у себя.

Факты, связанные с Венгрией, усиливали наши подозрения относительно руководства КПСС, беспокоили и огорчали нас. Мы всегда питали большое доверие к Большевистской партии Ленина и Сталина и это своё доверие мы проявляли вместе с искренней любовью к ней, к стране Советов.

С этим чувством беспокойства и подозрения я поехал в декабре 1956 года в Москву вместе с Хюсни, который стал мне опорой в трудных переговорах и дискуссиях с хрущёвцами, где яд смешивался с лицемерием.

Мы поехали в Советский Союз, как это было заранее решено и в Политбюро, для обсуждения с советским руководством острых вопросов обстановки, венгерских и польских событий, как и вопросов взаимоотношений с Югославией.

Надо сказать, что в то время Хрущёв и его друзья были не так уж на короткой ноге с Тито, дружба между ними немного охладела. Тито уже произнёс в Пуле свою пресловутую речь, вызвавшую много отрицательных реагирований во многих партиях социалистического лагеря. В этой речи лидер Белграда обрушивался на советскую систему, обрушивался на социализм, на партии, не придерживавшиеся «оригинального марксистско-ленинского» курса Тито, осуждал советское вмешательство в Венгрии. Всё это приходилось не по вкусу Хрущёву и его друзьям, или же это было слишком явно и им надо было определить своё отношение к нему ради общественного мнения.

Вот почему хрущёвцы раза два выступили с нападками в своих газетах, хотя и не так сильными (чтобы не очень обидеть товарища Тито!), сопровождая их даже какой-нибудь похвалой и, как это вошло у них в обычай, начали также оказывать экономическое давление на Югославию, что мне собственнолично подтвердил Хрущёв во время беседы со мною. «Правда» поместила тогда и мою статью, в которой резкими терминами атаковались югославский «специфический социализм», как и его трубадуры.

Всё это я говорю для объяснения того, почему тогда нам был оказан более «сердечный» приём и почему советские руководители не только не выступили против наших взглядов, особенно относительно югославов, но внешне даже согласились с ними.

Эту атмосферу мы заметили ещё в Одессе, как только сошли с парохода, в беседах с встречавшими нас, с руководителями партийных и государственных органов на Украине.

В Одессе мы сели на поезд и отправились в Москву. Мы ещё не успели как следует отдохнуть от дороги, как нам сообщили, что Президиум Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза устраивает ужин в честь нашей делегации. Как я отмечал и раньше, советские руководители были искусными мастерами обедов и ужинов, которые продолжались целыми часами. Мы устали от дороги, но всё-таки пошли на этот «ужин», который начался обед, часа в четыре. Насколько я помню, присутствовали все члены Президиума, за исключением Брежнева, Фурцевой и ещё кое-кого. Ужин длился несколько часов, и Хрущёв, как и другие, старался создать такую атмосферу, которая казалась бы как можно более дружеской. Почти все присутствующие подняли тосты (только Хрущёв поднял тостов пять или шесть); во время тостов говорили хорошие слова о нашей партии, об Албании, а в мой адрес особо расточали похвалы. Особое усердие в этих похвалах выказывал Поспелов, который в мае был на III съезде нашей партии.

Тосты часто принимали форму политических речей, особенно тосты Хрущёва, которому нетрудно было говорить полчаса за одним тостом. Как бы то ни было, эти речи дали нам первый сигнал того, какую позицию займут они на переговорах.

В тот вечер Хрущёв не скупился на атаки в адрес югославского руководства.

- Они, - сказал в частности Хрущёв, - стоят на антиленинских, оппортунистических позициях. Их политика - просто винегрет. Мы не пойдём им на уступки. Они, - сказал он далее, - страдают манией величия. Когда Тито был в Москве, он подумал, что, раз ему был оказан величественный приём, значит народ признавал его правым, а нашу политику осуждал. Фактически же достаточно было нам сказать народу одно лишь слово, и он растерзал бы Тито и его друзей.

Говоря о нашем отношении к титовцам, он сказал, что «албанские товарищи правы, но надо сохранять выдержку и самообладание».

- Вы поседели, - закончил этот тост Хрущёв, - но и мы полысели.

В ходе пира «лысый» сказал, что Албания - малая страна, но она занимает важную стратегическую позицию. «Если создать там базу подводных лодок и ракет, можно контролировать всё Средиземноморье». Эту мысль Хрущёв и Малиновский вновь высказали во время своего визита в Албанию в 1959 году. Это была идея, материализованная впоследствии во Влёрской базе, которую позднее хрущёвцы стали использовать как средство давления на нас.

Хрущёв и другие советские руководители, как я уже отметил выше, показывали себя довольно «сердечными», не было недостатка и в лести, причём всё это делалось с целью смягчения законного возмущения нашей партии их неправильными поступками. Помню, на этом ужине был обсуждён также вопрос о визите Хрущёва в нашу страну, так как он, хотя и не было такой страны, в которой он не побывал, у нас не бывал ни открыто, ни скрытно. Но в тот вечер они были предрасположены положительно ответить на наши запросы. Не только Хрущёв, но и многие другие члены Президиума изъявили желание посетить Албанию, а кто-то, точно не помню кто, в виде шутки предложил провести заседание Президиума и даже Центрального Комитета в Албании! Там говорили и о той «любви», которую Хрущёв питал, мол, к нашей стране (что он впрочем доказал впоследствии!), а Хрущёва прозвали албанцем.

Помню, среди многих других, поднял тост Молотов:

- Я, - сказал он, - отношусь к той категории людей, которые не придавали значения Албании и не знали её. Теперь наш народ гордится тем, что у него есть такой верный, надёжный и боевой друг. У Советского Союза много друзей, но не все они одинаковы. Албания - наш лучший друг. Поднимем же наши бокалы за то, чтобы у Советского Союза были такие верные друзья, как Албания!

В тот вечер в целом все советские руководители расхваливали нашу правильную линию и осуждали югославских ревизионистов. Маршал Жуков даже сказал нам, что они располагали данными о том, что руководители Белграда поддерживали венгерскую контрреволюцию не только в идеологическом, но и в огранизационном отношении и что югославы выступали как агентура американского империализма.

Короче говоря, именно в таком духе проходил и закончился ужин. Дня два или три спустя мы имели предварительную встречу с Сусловым, секретарём Центрального Комитета; он выдавал себя за специалиста по идеологическим вопросам и, если я не ошибаюсь, на него были возложены также вопросы международных отношений.

Суслов относился к числу самых закоренелых демагогов в советском руководстве. Остроумный и хитрый, он умел выходить из трудного положения и, быть может, именно поэтому он является одним из немногих деятелей, сохранивших свои посты после неоднократных чисток, проведённых в советском ревизионистском руководстве. Мне несколько раз приходилось беседовать с Сусловым, и всегда меня одолевало чувство скуки и неприятности при встрече с ним. У меня мало охоты было беседовать с Сусловым особенно теперь, после венгерских событий, после спора, который я имел с ним по вопросу о К. Наде, о положении в Венгрии и т.д., а также зная его роль в этих событиях, особенно в принятии решения о снятии М. Ракоши. Тем не менее, это было в интересах дела, и я встретился с Сусловым.

В этой встрече участвовал также Брежнев, но он фактически только присутствовал, ибо во время всей беседы говорил только Суслов. Леонид время от времени двигал своими толстыми бровями и сидел до того застывшим, что трудно было догадаться, что он думал о том, что мы говорили. Впервые я встретил его на XX съезде, во время перерыва между заседаниями (затем по случаю 40-й годовщины Октябрьской революции, в ноябре 1957 г.), причём ещё на этой случайной встрече на ходу он произвёл на меня впечатление высокомерного и самодовольного человека. Познакомившись с нами, он вскоре завёл разговор о себе и «конфиденциально» сказал нам, что он занимался «специальными видами оружия». Своим тоном и выражением лица он дал нам понять, что он был в Центральном Комитете человеком, занимавшимся проблемами атомного оружия.

XX съезд избрал Брежнева кандидатом в члены Президиума Центрального Комитета, а год спустя июньский пленум 1957 года ЦК КПСС, осудив и убрав «антипартийную группу Молотова-Маленкова», перевёл Брежнева из кандидата в члены Президиума. По всей видимости, это была награда за его «заслуги» в деле ликвидации Молотова, Маленкова и других в партийном руководстве.

Ещё много раз после этих событий, вплоть до 1960 года, мне приходилось ездить в Москву, где я встречался с главными руководителями Коммунистической партии, но Брежнева, как и до XX съезда, нигде не видел, и не слыхал, чтобы он где-либо выступал. Стоял или держался всё время в тени, как сказать, «в запасе». Как раз этот угрюмый и степенный человек после бесславного конца Хрущёва вышел из тени и сменил ренегата, чтобы дальше продвинуть грязное дело хрущёвской мафии, но теперь уже без Хрущёва.

По всей видимости, Брежнев был поставлен во главе Коммунистической партии и советского социал-империалистического государства не столько благодаря его способностям, сколько в качестве модус вивенди, в противовес враждовавшим группировкам, которые грызлись и ссорились в верховном советском руководстве. Но надо отдать должное ему: у него только брови комедиантские, дело его - совершенно трагическое. С тех пор как этот хрущёвец прибрал власть к своим рукам, наша партия не раз говорила своё слово о нём и его антимарксистском, враждебном и агрессивном нутре. Впрочем здесь не место вдаваться в подробности относительно Брежнева, вернёмся к декабрьской встрече 1956 года.

Вначале Суслов предложил нам кратко говорить о вопросах, подлежавших обсуждению, особенно что касается исторической части; он, в свою очередь, сделал нам обзор венгерских событий. Подверг критике Ракоши и Герэ, которые своими ошибками «вызвали большое недовольство в народе», тогда как Надя оставили вне контроля.

- Надь и югославы, - сказал он далее, - боролись против социализма.

- А зачем Надя снова приняли в партию? - спросил я.

- Был исключён несправедливо, его ошибки не заслуживали такого наказания. А теперь Кадар идёт правильным путём. В вашей печати имелись некоторые критические ноты в адрес Кадара, но надо учесть, что его следует поддержать, так как югославы настроены против него.

- Мы плохо знаем Кадара. Знаем только то, что он сидел в тюрьме и был сторонником Имре Надя.

В ответ на наше замечание о том, что нас не держали в курсе хода событий в Венгрии. Суслов сказал, что события разыгрались внезапно и не было времени для консультаций.

- С другими партиями мы также не консультировались. Только при вторичном вмешательстве мы посоветовались с китайцами, тогда как Хрущёв, Маленков и Молотов поехали в Румынию и Чехословакию.

- Как это вы нашли время советоваться с Тито даже относительно назначения Кадара, а мы ни о чём не были осведомлены? - спросил я.

- Мы не советовались с Тито относительно Кадара, - сказал он. - Мы только сказали ему, что правительству Надя больше нет места.

- Это, - отметил я, - принципиальные вопросы. Консультации дело необходимое, но их нет. Политический Консультативный Комитет Варшавского Договора, например, вот уже год, как не собирается. - Намечено созвать его в январе, тогда как в те дни каждый день отлагательства вызывал бы большое кровопролитие.

Я сказал ему, в частности, что нам кажется странным употребляемый теперь термин «преступная шайка Ракоши-Герэ» и считаем, что это не способствует сплочению всех венгерских коммунистов.

- Ошибки Ракоши, - сказал Суслов, - создали трудное положение и вызвали недовольство среди народа и коммунистов.

Мы попросили их конкретно рассказать нам об ошибках Ракоши и Герэ, и Суслов привёл нам целый ряд общих соображений, с помощью которых он старался свалить на них всю ответственность за происшедшее. Мы попросили привести какой-нибудь конкретный пример, и он сказал нам:

- Вот, например, Райк, который был назван шпионом без подтверждения этого документами.

- Беседовал ли кто-либо с Ракоши об этих делах, делал ли ему кто-либо внушение? - спросил я.

- На Ракоши внушения не действовали, - последовал ответ.

В то же время мы совершенно расходились с Сусловым во мнениях в связи с отношением к Гомулке и его взглядам.

- Гомулка, - сказал я Суслову, - снял коммунистов, старых и верных руководителей и офицеров, и сменил их другими, теми, кто был осуждён диктатурой пролетариата.

- Он опирался на знакомых ему людей, - сказал Суслов. - Надо давать Гомулке время, а затем уже судить о нём.

- А ведь о его взглядах и действиях уже можно прекрасно судить, возразил я ему. - Чем объяснить антисоветские лозунги, под которыми он пришёл к власти?!

Суслов сделал гримасу и тут же возразил:

- Это не дело рук Гомулки, к тому же он теперь сдерживает их.

- Ну а его взгляды и его заявления, например, о церкви?

Суслов произнёс мне целую речь, «доказывая», что это просто «предвыборная тактика», что Гомулка «занимает правильную позицию» в отношении Советского Союза и социалистического лагеря, и т.д. и т.п. Мы расстались, не договорившись друг с другом.

В тот же день мы имели официальные переговоры с Хрущёвым, Сусловым и Пономаревым. Вначале слово взял я и изложил взгляды нашей партии на венгерские и польские события, как и на взаимоотношения с Югославией. С самого начала моего слова я сказал им:

- Наша делегация открыто изложит взгляды Центрального Комитета нашей партии на эти вопросы, хотя по некоторым вопросам у нас имеются расхождения с советским руководством. Эти мысли, будь они сладкие или кислые, продолжал я, - я изложу прямо, как подобает марксистам-ленинцам, чтобы мы в товарищеском духе обсуждали и решили, правы мы или нет, и в случае, если вы считаете, что мы неправы, то убедите нас в этом.

В связи с Венгрией я отметил ещё раз отсутствие сведений и консультаций по этой невралгической проблеме социалистического лагеря.

- Мы, - сказал я, - считаем, что при тех ситуациях надо было созвать Политический Консультативный комитет Варшавского договора. Консультации в такие моменты необходимы для согласования наших действий и нашей позиции. Это было бы свидетельством нашей силы и нашей сплочённости.

Продолжая излагать наши соображения о венгерской проблеме, я поделился с ними нашими впечатлениями о Венгерской партии трудящихся, о Ракоши и Герэ. При этом я особо отметил, что их оценка Кадаром, который называл их «преступной шайкой», нам показалась странной. По нашему мнению, ошибки Ракоши и Герэ были не таких размеров, чтобы они заслуживали такой квалификации. «Что касается ошибок относительно экономического развития Венгрии, - подчеркнул я, - мы не знали, что в Венгрии положение было настолько серьёзным, что оправдывало «бунт масс»». Тут советские согласились с нашим мнением и подтвердили, что экономическое положение не было тяжёлым.

Далее я говорил и об отношении к Надю, Кадару и др. Касаясь Кадара, я сказал им о недоверии нашей партии к нему и добавил, что, несмотря на это, наше отношение к нему было довольно благоразумным.

В связи с венгерскими событиями я отметил роль югославских ревизионистов и подчеркнул несогласие Албанской партии Труда с тем, что Тито был поставлен в роль судьи в отношении этих событий.

Касательно взаимоотношений с Югославией, в соответствии с решением Политбюро, я, изложив вопрос в историческом плане, в сущности заявил:

- Югославы давно вели враждебную работу против нашей партии и нашей страны и продолжают вести её и поныне. Мы считаем, что югославские руководители являются антимарксистами и, заодно с агентурой американских империалистов, относятся к числу главных поджигателей венгерских событий. Отношения с Югославией должны быть нормализованы только марксистско-ленинским путём, без каких бы то ни было уступок, а ведь уступки им сделаны. Албанская партия Труда считает, что Советский Союз не должен удовлетворить запросы об оружии, сделанные Югославией посредством Гошняка. Мы, с нашей стороны, будем поддерживать с ней только государственные отношения и торговые связи, но ни в коем случае партийных связей.

От имени Центрального Комитета нашей партии я вновь выразил им в особенности мнение о том, что поездке Хрущёва в Белград в 1955 году должны были предшествовать консультации с братскими партиями и совещание Информбюро, которым Тито был осуждён как антимарксист.

После моего выступления слово взял Никита Хрущёв, который сначала стал рассказывать о том, как он критиковал югославских руководителей за их отношение к нашей партии и нашей стране. Хрущёв делал вид, будто одобрял и поддерживал наши взгляды и наши позиции, но опять-таки он делал нам замечания и давал «советы». Так. касаясь моей статьи, опубликованной в «Правде», он сказал:

- Тито пришёл в ужас от этой статьи. Мы в Президиуме думали, что можно было снять отдельные моменты, но вы заявили, что ничего нельзя изменить в ней, и мы опубликовали её без изменений. Во всяком случае, статью можно было написать не в такой форме.

Что же касается событий в Венгрии и Польше, Хрущёв продолжал крутить свою шарманку и, помимо всего прочего, дал нам «указание» поддерживать Кадара и Гомулку. В связи с этим последним он сказал нам:

- Гомулка в трудном положении, так как реакция мобилизует силы. То, что пишут в печати, это не взгляды Центрального Комитета, а взгляды некоторых, выступающих против Гомулки. Там положение постепенно восстанавливается. Теперь для Польши важны предстоящие выборы. Поэтому нам следует поддерживать Гомулку. С этой целью туда поедет Чжоу Эньлай, и это во многом поможет укреплению позиций Гомулки. Мы сочли целесообразным, чтобы говорили китайцы, а не мы, так как реакция настроена против нас.

И, в январе 1957 года, Чжоу Эньлай по договорённости с Хрущёвым и чтобы помочь ему, поехал в Польшу.

Потом Хрущёв «посоветовал» нам быть сдержанными с югославами и пустился в «большую политику», указывая нам на различия между югославскихми руководителями.

В заключение Хрущёв стал курить нам «фимиам», обещая изучить наши экономические запросы и помочь нам.

Вот так закончились эти переговоры, где мы изложили свои взгляды, а советские руководители попытались полностью увильнуть от ответственности за всё то, что произошло. Так закончилась и дискуссия об этой трагической странице истории венгерского народа, как и истории польского народа. Контрреволюция была подавлена где советскими танками, а где польскими, но была подавлена врагами революции. Однако беда и трагедия не закончились, лишь был дан занавес, а за кулисами Кадар, Гомулка и Хрущёв продолжали свои преступления, пока не довели до конца свою измену, реставрировав капитализм.

Хрущёвцы, восстанавливавшие капитализм в Советском Союзе, стремились превратить его в великую социал-империалистическую державу, следовательно, им надо было как можно больше вооружить его, ибо вызванная ими буря должна была привести не только к подрыву единства лагеря социализма, но и к обострению противоречий также с американским империализмом. Хрущёвцы знали, что Соединённые Штаты Америки были силой, более великой, чем Советский Союз, как по экономической мощи, так и по вооружениям.

Демагогические разглагольствования хрущёвцев о «новой эпохе мира», «о разоружении» - это политика для простофилей. Соединённые Штаты Америки и мировой капитализм стремились углубить кризис коммунизма, предотвратить скорое наступление угрожавшего самой Америке экономического и политического кризиса, закрепить свои рынки и свои альянсы, в особенности НАТО. Хрущёвцы, в свою очередь, боролись за консолидацию Варшавского Договора и превращение его в мощные советские оковы для наших стран. Размещение советских войск под маской «защиты от НАТО» им удалось превратить в военную оккупацию многих стран Варшавского Договора.

Правда, империалистическая угроза была и оставалась реальной, однако с приходом к власти хрущёвцев наши страны рассматривались ими как плацдарм перед советскими границами, а наши народы как пушечное мясо для советских ревизионистов. Всё - армию, экономику, культуру и т.д. - они старались поставить под свой контроль и управление. Все партии социалистических стран, за исключением Албанской партии Труда, попали в эту хрущёвскую ловушку.

Однако и между теми, кто последовал и подчинился курсу Хрущёва, были неизбежными трения, разногласия, грызня, порождённые целями непринципиальной политики. Мировая буржуазия и мировая реакция раздували эти разногласия в целях углубления трещин внутри «коммунистического блока».

Хрущёвцы и компания замечали этот процесс и они прибегали ко всем средствам и способам, чтобы ограничить и сдержать его.

Для достижения своих стратегических целей хрущёвцы нуждались в «дружбе» всех, но особенно в «дружбе» партий и стран социалистического лагеря, поэтому они прибегали к различным тактическим приёмам для «консолидации связей», сглаживания разногласий, подчинения других и установления своего господства над ними.

Для достижения своих целей они использовали совещания и встречи, которые почти всегда проходили в Москве, с тем, чтобы сделать Москву, если не де-юре, то, по крайней мере, де-факто, центром международного коммунизма, чтобы всегда иметь и возможность обработки и контроля того и другого при помощи людей и подслушивающих устройств. Было ясно, что у хрущёвцев дела шли не как по маслу. У Советского Союза имелись разного рода противоречия с Албанией, Китаем, как и с другими странами народной демократии. Линия «свободы» и «демократии», во всеуслышание прокламированная на XX съезде, превращалась теперь в бумеранг для самого советского руководства. Ряды начали расстраиваться, а хрущёвцам надо было любой ценой, хотя бы для видимости, сохранить идейно-политическое «единство» лагеря социализма и международного коммунистического движения. В связи с этим и для этой цели было созвано и московское Совещание 1957 года.

Хрущёв и компания приложили лихорадочные усилия к тому, чтобы в этом Совещании не только принимал участие и Союз Коммунистов Югославии, как «партия социалистической страны», но и чтобы Тито возможно договорился с Хрущёвым о платформе, способе проведения и самих итогах совещания. Таким образом «единство», о котором так мечтали хрущёвцы и в котором они остро нуждались, выглядело бы как никогда сильным. Однако Тито был не из тех, кто мог быть легко загнан в загон Хрущёва. Многими письмами обменивались и много двусторонних встреч провели представители Хрущёва и Тито в канун совещания, однако, как только казалось, будто они пришли к взаимопониманию, у них всё опрокидывалось и пропасть ещё больше углублялась. Каждая сторона хотела использовать совещание в своих целях: Хрущёв - чтобы объявить о «единстве», пусть и при болезненных уступках в целях удовлетворения и заманивания Тито; последний - чтобы подбить других открыто и окончательно отречься от марксизма-ленинизма, от борьбы с современным ревизионизмом, от всякой принципиальной позиции. В Белград съездили Пономарёв и Андропов для вольных сделок с представителями Тито, они выказали там готовность отступить от многих прежних, на вид принципиальных, позиций, однако Тито издалека велел:

- Мы приедем на совещание при условии, что не будет опубликовано никакого заявления, так как в противном случае обострится международная обстановка, обидятся империалисты и начнут трубить об «угрозе со стороны коммунизма».

- Мы, югославы, не можем согласиться ни с каким заявлением, иначе наши западные союзники подумали бы, что мы связались с социалистическим лагерем, в результате, они могли расторгнуть тесные связи с Югославией.

- Мы приедем на совещание при условии, что там совсем не будут употреблены термины оппортунизм и ревизионизм, иначе мы будем подвергаться прямым атакам.

- Мы приедем на совещание при условии, что там не будет изобличаться политика империалистических держав, так как это не послужило бы политике ослабления напряжённости, и т.д. и т.п.

Короче говоря, Тито хотелось, чтобы коммунисты всего мира съехались в Москву чаю попивать и сказки сказывать.

Однако Хрущёву нужно было именно заявление, причём заявление, в котором подтверждалось бы «единство» и под которым было бы возможно больше подписей. Дискуссии завершились. Тито решил не ехать в Москву. Возмущение Хрущёва взорвалось, термины стали «хлёще», улыбки и приветливость с «товарищем» и «марксистом Тито» на один момент были подменены эпитетом «оппортунист», заявлениями о том, что «он совершенно ничего общего не имеет с ленинизмом» и т.д. и т.п.

Однако и к этим «хлёстким терминам» в адрес лидера Белграда Хрущёв прибегал в кулуарах и на случайных встречах, ибо на совещании он ни слова не сказал против «товарища Тито». Наоборот, когда ему понадобилось высказаться «против» ревизионистов и всех тех, кто выступал против Советского Союза, он упомянул два трупа, выброшенных в помойку: Надя и Гьиляса.

Он ещё лелеял надежду, что Тито мог приехать в Москву для подтверждения «единства 13-и», как он незадолго до этого пообещал в Бухаресте. Но Тито неожиданно «заболел»!

- Дипломатическая болезнь! - возмущённо сказал Хрущёв и спросил нас и других, как быть, поскольку югославы не согласились не то что подписать заявление, но и участвовать в первом совещании, в совещании коммунистических партий социалистических стран.

- Мы давно высказали своё мнение о них, - ответили мы, - и каждый день подтверждает, что мы правы. Оттого, что югославы не приедут, мы не отступим.

- Мы того же мнения, - сказал нам Суслов. И совещание состоялось без 13-го, лишнего за столом.

Но югославские ревизионисты, если и не принимали участия в первом совещании, в совещании партий социалистических стран, то в его работе они присутствовали: они были представлены своими идейными братьями, такими как Гомулка с компанией, которые открыто выступили в защиту положений Тито и требовали от Хрущёва и других отступлений в направлении дальнейшего разложения и распада.

- Мы не согласны с определением «социалистический лагерь с Советским Союзом во главе», - заявил Гомулка. - И на практике мы уже отказались от этого термина, а это для того, чтобы показать, что мы не зависимы от Советского Союза, как при Сталине.

Сами советские руководители прибегли к коварному приёму относительно этой проблемы. В целях демонстрации так называемой принципиальности в своих отношениях с другими братскими партиями, они «предложили» снять термин «с Советским Союзом во главе», так как мы, дескать, равны друг с другом. Однако это предложение они внесли скрепя сердце и с целью нащупать пульс у других, ибо в сущности они стояли не просто за термин «во главе с...», но за термин «под водительством Советского Союза», если бы это им удалось, т.е. «под зависимостью Советского Союза». К этому стремились и за это боролись хрущёвцы, и время целиком и полностью подтвердило их цели.

Когда Гомулка выступил со своим предложением на совещании, советских представителей обдало возмущением и, они, сами оставаясь в тени, подбили других на нападки против Гомулки.

Разразился долгий спор по этому вопросу. Мы, хотя с каждым днём всё больше убеждались в том, что руководство Советского Союза уходило в сторону от пути социализма, всё же, в силу принципиальных и тактических соображений, продолжали отстаивать положение «с Советским Союзом во главе». Нам было хорошо известно, что Гомулка и его приверженцы, выступая против подобного положения, фактически добивались открытого и решительного отвержения всего хорошего и ценного из многодесятилетнего опыта Советского Союза, руководимого Лениным и Сталиным, отвержения опыта Октябрьской революции и социалистического строительства в Советском Союзе времени Сталина, отрицания роли, которую Советскому Союзу надлежало играть в победе и продвижении социализма во многих странах.

Таким образом, ревизионисты Гомулка, Тольятти и другие настраивали свои голоса в яростном наступлении, которое империализм и реакция повели в те годы против Советского Союза и международного коммунистического движения.

Защита этих важных марксистско-ленинских достижений являлась для нас интернациональным долгом, поэтому мы решительно противопоставились Гомулке и его сторонникам. Это было принципиально. С другой стороны, защита нами Советского Союза и положения «с Советским Союзом во главе» как в 1957 году, так и 2-3 года спустя, являлась одним из тактических приёмов нашей партии в её борьбе с самим хрущёвским современным ревизионизмом.

Хотя Хрущёву и другим были известны наши взгляды и позиции, в то время мы ещё не выступали открыто перед всеми партиями против кристаллизовавшейся у них ревизионистской линии; поэтому, решительно, на глазах у всех выступая против ревизионистских положении Тито, Гомулки, Тольятти и других, мы в то же время, при случае, косвенно изобличали и положения, позиции и дела Хрущёва, которые в сущности ничем не отличались от положений, позиций и дел Тито и компании.

Движимые совершенно другими, чуждыми марксизму-ленинизму целями и соображениями, на Гомулку ополчились и Ульбрихт, Новотный, а Живков и подавно, Деж и др. Они превознесли Советский Союз и Хрущёва, и относительно этой проблемы обрекли на меньшинство своего идейного брата.

Мао Цзэдун с места бросался «аргументами».

- У нашего лагеря, - сказал он, - должна быть голова, ведь и у змеи имеется голова, и у империализма имеется голова. Я бы не согласился, продолжал Мао, - чтобы Китай называли головой лагеря, ведь мы не заслуживаем этой чести, не можем играть этой роли, мы ещё бедны. У нас нет даже четверти спутника, тогда как у Советского Союза их два. К тому же Советский Союз заслуживает быть главой, потому что он хорошо обращается с нами. Посмотрите, как свободно высказываемся мы теперь. Будь Сталин, нам было бы трудно говорить так. Когда я встретился со Сталиным, перед ним я почувствовал себя как ученик перед учителем, а с товарищем Хрущёвым мы говорим свободно, как равные товарищи.

И, будто этого было мало, он продолжал на свой манер:

- После критики культа личности у нас будто свалилась с плеч гора, которая порядком давила и мешала нам правильно понимать многие вопросы. Кто свалил с нас эту гору, кто помог нам всем правильно понять культ личности?! - спросил философ, замолчал маленько и тут же ответил: - Товарищ Хрущёв, и спасибо ему за это.

Вот так отстаивал «марксист» Мао положение «с Советским Союзом во главе», вот так защищал он Хрущёва. Но в то же время, будучи эквилибристом, чтобы не обидеть Гомулку, выступавшего против этого положения, Мао добавил:

- Гомулка - хороший товарищ, его надо поддерживать, ему надо доверяться!

Довольно острые споры велись также в связи с отношением к современному ревизионизму.

Особенно Гомулка, при поддержке Охаба и Замбровского, на первом совещании - совещании 12 партий социалистических стран, а затем и Тольятти на втором совещании - совещании 68 партий, в котором приняли участие также посланцы Тито, решительно высказались против изобличения современного ревизионизма, против определения его, как главной опасности в международном коммунистическом и рабочем движении, ибо, как заявил Охаб, «этими формулировками мы оттолкнули от себя отважных и замечательных югославских товарищей, а. теперь вы отталкиваете и нас, поляков».

Пальмиро Тольятти встал и провозгласил на совещании свои ультраревизионистские положения:

- Дальше углубить линию XX съезда, - сказал он в сущности, - чтобы превратить коммунистические партии в широкие партии масс, открывать новые пути, выдвигать новые лозунги. Теперь, - продолжал он, - требуется большая независимость при определении лозунгов и форм сотрудничества, поэтому мы против единого руководящего центра. Такой центр не был бы полезным для развития индивидуальности каждой партии и для сплочения вокруг нас широких масс, католиков и других.

Сидевшему рядом со мной Жаку Дюкло стало не по себе.

- Я ему дам, - сказал он мне, - я открыто дам ему отпор. Слышишь его, товарищ Энвер, что он мелет?!

- Да, - ответил я Дюкло. - Он высказывает тут то, о чём он думал и что он делал давно.

- В 1945 году, - продолжал гнуть свою линию Тольятти, - мы заявили, что хотели создать новую партию. Мы говорим «новую партию» и не хотим употреблять выражения Ленина «партию нового типа», ибо, если бы мы говорили так, это означало бы допустить тяжкую политическую и теоретическую ошибку, означало бы создать такую коммунистическую партию, которая свела бы на нет традиции социал-демократии. Построй мы партию нового типа, - продолжал Тольятти, - мы оторвали бы партию от народных масс и не смогли бы создать нынешнюю ситуацию, когда наша партия стала великой массовой партией (Сразу же по возвращении в Неаполь из Советского Союза в марте 1944 года, Пальмиро Тольятти навязал партии курс на классовое сотрудничество с буржуазией и её партиями. В Неаполя Тольятти впервые выдвинул идею и даже платформу того, что он назвал «новой партией масс», отличавшейся по своему классовому составу, по своей идеологии и организационной форме от коммунистической партии ленинского типа).

После этого и других положений Тольятти страсти разгорелись. Выступил и Жак Дюкло.

- Мы внимательно слушали выступление Тольятти, - сказал он в частности, - однако мы заявляем, что совершенно несогласны с тем, что сказал Тольятти. Его взгляды расчищают путь оппортунизму и ревизионизму.

- Нашим партиям, - возражал Тольятти, - мешали и мешают сектантство и догматизм.

В один момент, с целью угомонить страсти, выступил и Мао Цзэдун на свой манер иносказания и намёков:

- При обсуждении любого гуманного… вопроса, - сказал он, - надо идти на бой, но и на примирение. Я имею в виду взаимоотношения между товарищами: когда у нас возникают разногласия, мы должны пригласить друг друга на переговоры. В Паньмыньчжоне мы вели переговоры с американцами, а во Вьетнаме - с французами.

Пустив ещё несколько таких фраз, он сел на своего конька:

Имеются люди, - сказал он, - которые являются стопроцентными марксистами, имеются такие, которые являются таковыми на 80 процентов, на 70 процентов, на 50 процентов; причём имеются и марксисты, которые могут быть таковыми только на 10 процентов. И с теми, которые являются десятипроцентными марксистами, мы должны беседовать, потому что от этого нам будет только польза.

Он помолчал, как-то отсутствующим взглядом повёл по залу и продолжал:

- Почему бы нам группой в 2-3 человека не собираться в маленькую комнату и беседовать? Отчего нам не беседовать, руководствуясь стремлением к единству? Мы должны бороться обеими руками - одной против ошибающихся, другой - делать уступки.

Суслов, который вынужден был занять «принципиальную» позицию, отметил, что борьба с оппортунизмом и ревизионизмом важна, как важна и борьба с догматизмом, однако «ревизионизм составляет главную опасность, потому что он вносит раскол, нарушает единство» и т.д. и т.п.

Советские хрущёвцы заботились лишь о том, чтобы «сохранить единство», держать в узде социалистические страны и коммунистические партии различных стран, поэтому, если они на этот раз «приняли» ряд правильных положений и «отстояли» их, то это они сделали, в первую очередь, под давлением решительной борьбы настоящих марксистов-ленинцев, участвовавших в совещании, но они сделали это также в силу своего стратегического плана. Они отступили, временно сдержались, чтобы перегруппировать силы и взять ревизионистский реванш в будущем.

Наша делегация высказала своё марксистско-ленинское слово по всем поставленным на совещании вопросам, в особенности по вопросам борьбы с современным ревизионизмом, с американским империализмом, как главной угрозы миру и народам; по вопросам путей перехода в социализм, сохранения марксистско-ленинского единства в коммунистическом и рабочем движении, по вопросу» об опыте Октябрьской революции и социалистического строя и т.д.

Ревизионисты отступили вследствие борьбы, которая развернулась на совещании против оппортунистических взглядов на обсуждавшиеся проблемы. В результате, московская Декларация 1957 года получилась вообще хорошим документом.

Ревизионизм, правый оппортунизм, был определён совещанием как главная опасность для международного коммунистического и рабочего движения.

Югославов это взбесило. Они ещё до этого имели длительные споры с представителями Хрущёва особенно относительно этого положения.

- Чего вы беспокоитесь? - утешали их хрущёвцы. - Вас нигде не упоминают. Мы будем говорить о ревизионизме вообще, ни на кого не ссылаясь.

- Да, - отвечали им югославы, - но посмотрите на статьи Энвера Ходжа, которые вы помещаете в «Правде»! Когда говорит против ревизионизма, Энвер Ходжа имеет в виду нас и называет нас по имени. Но и тогда, когда нас не называют по имени, все нас имеют в виду, поэтому мы не примем участия в совещании и не подпишем декларацию партий социалистических стран.

И они не подписали эту декларацию.

Мао Цзэдун выразил своё глубокое сожаление:

- Они, - сказал он, - не подпишут декларацию 12 партий. Как правило, должно быть 13 стран, но югославские товарищи отказались. Нам нечего заставлять их. Они не подпишут её. Я говорю, что они через 10 лет подпишут декларацию (Мао ошибся только в сроке. Не через 10 лет, а через 20 лет в Пекине с югославами действительно была подписана «декларация». Маоисты подписали своё преклонение перед Тито (Примечание автора).

В совместно выработанной и принятой совещанием декларации обобщался опыт международного коммунистического движения, отстаивались общие закономерности социалистической революции и социалистического строительства, определялся ряд совместных задач коммунистических и рабочих партий, а также нормы взаимоотношений между ними.

Таким образом, принятие декларации явилось победой революционных, марксистско-ленинских сил. Она представляла, в-целом, правильную программу совместной борьбы, предстоящих битв с империализмом и ревизионизмом.

Тем не менее, современные ревизионисты, хотя на время сдержались и подобрали ноги, они не прекращали, да и не намеревались прекратить, своё тёмное дело. Хрущёв использовал московское Совещание 1957 года как средство подготовки почвы для осуществления дальнейшего коварного антикоммунистического плана.

Он чего только не делал, чтобы именем Ленина скрыть своё предательство, поэтому разражался псевдоленинской фразеологией, мобилизовал всех псевдофилософов-либералов, выжидавших момент, чтобы приспособить для ревизионистских линий (которые они вытаскивали из старого социал-демократического арсенала) «ленинские» маски, подходящие для современной обстановки экономического развития, для «нашей эпохи превосходства социализма» и «достижения, особенно Советским Союзом, стадии строительства коммунизма».

Хрущёвизм извратил марксизм-ленинизм, объявил его уже преодолённым, поэтому в последующем он объявил преодолённой и фазу диктатуры пролетариата, провозгласив подмену её «общенародным государством». В то же время Хрущёв, будучи последовательным на своём пути предательства, и партию пролетариата должен был подменить «общенародной партией». Следовательно, согласно Хрущёву, Советский Союз переходил «в высшую стадию коммунизма», между тем как в действительности в этой стране ещё отставали промышленность и сельское хозяйство, а рынки пустели. Только в заявлениях хрущёвцев «Советский Союз переходил в стадию коммунизма», ибо действительность говорила об обратном. Эта страна нуждалась прежде всего и особенно в сильной марксистско-ленинской партии, которая принялась бы за дело воспитания разлагавшегося советского человека и советского общества.

Об этом либеральном блефе Хрущёв и его теоретики трезвонили день-деньской. В этом направлении в печати, радио и всей советской пропаганде стали трубить на всех перекрёстках; на улицах, на фасадах зданий и промышленных объектов виднелись даже плакаты, на которых крупными буквами было выведено:

«Догнать и перегнать США». Предатель вопил с трибун собрании, заявляя: мы перегнали Америку на том и на сём секторе, перегоним её в сельском хозяйстве (причём намечал и сроки), мы закопаем капитализм и т.д. Ревизионистские теории развивались, обрабатывались, распространялись во всех капиталистических странах руководителями-предателями псевдомарксистских партий и всякого рода философами-лжемарксистами, троцкистами, вроде Сервена, Гароди, Кривина, Фишера и др., которые притаивались в коммунистических партиях и словно грибы после дождя, выступили как хрущёвские ревизионисты.

Настоящие коммунисты были застигнуты врасплох. В этом отрицательно сказался больной, антимарксистский сентиментализм - они не решались поднять голос против своих разлагавшихся партий, против старых руководителей, вступавших на путь измены, не решались поднять голос против горячо любимого ими Советского Союза, так как не осознавали катастрофы, угрожавшей родине Ленина и Сталина.

Капиталистическая буржуазия всеми экономическими и пропагандистскими силами и средствами способствовала дальнейшему углублению этого смятения.

Таким образом, коварный план Хрущёва подробно развивался кознями, давлением, демагогией, шантажом, ложными обвинениями, нарушением договоров, соглашений и. контрактов, существовавших между Советским Союзом и Китаем, а также между Советским Союзом и Албанией, покуда хрущёвцы не дошли до хвалёного бухарестского Совещания.

Всем представителям коммунистических и рабочих партий, присутствовавшим на съезде Румынской рабочей партии, известно, как отнеслась наша партия к коварному заговору, затеянному там хрущёвцами. Здесь не буду вдаваться в подробности, так как особенно в 19 томе моих Сочинений указывается борьба нашей партии, открывшей огонь по хрущёвцам и боровшейся со всей марксистско-ленинской революционной смелостью.

Бухарестское Совещание, судя по целям, которых старались добиться хрущёвцы, как в политическом, так и в идеологическом и организационном отношениях было ревизионистским, троцкистским, антимарксистским путчем. И по форме проведения оно представляло собой сущий заговор.

Провалившийся на московском Совещании 1957 года старый план окончательного узаконивания современного ревизионизма ревизионистские ренегаты должны были провести на другом совещании международного коммунизма. Вот почему они выдвинули вопрос о необходимости созыва нового совещания коммунистических и рабочих партий якобы для рассмотрения «проблем нашего движения», возникших со времени предыдущего Совещания, Совещания 1957 года. С этой целью в начале июня 1960 года Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза направил нам письмо, в котором предлагал провести совещание коммунистических и рабочих партий стран социалистического лагеря, используя для этого созыв III съезда Румынской рабочей партии. Мы положительно ответили на это предложение и решили направить туда делегацию, возглавляемую мною.

Мы были в курсе разногласий, возникших между советскими и китайцами. В феврале того же года Мехмет Шеху и я поехали в Москву на совещание представителей партий социалистических стран по вопросам развития сельского хозяйства, как и на совещание Политического консультативного комитета Варшавского договора. Как только мы прибыли на московский аэропорт, мне представился работник аппарата Центрального Комитета КПСС.

- Я, - сказал он, - от товарища Микояна, который желает встретиться лично с вами завтра утром до очень важному делу.

Такая спешность показалась мне странной; ведь Микоян мог встретиться со мною и позднее. Нам предстояло пробыть в Москве несколько дней. Тем не менее я ответил ему:

- Хорошо. Но со мною будет и Мехмет Шеху.

- Мне сказано только о вас, - ответил мне чиновник Микояна, но я повторил ему:

- Нет. Я приду вместе с Мехметом Шеху. Я настаивал на том, что не пойду один, так как сообразил, что на этой срочной встрече по «очень важному делу» Микоян собирался говорить мне о сложных и щекотливых вопросах, тем более, что я хорошо знал Микояна и его антимарксистскую, антиалбанскую позицию.

На следующий день мы пошли встретиться с Микояном на его дачу на Ленинских горах. Поздоровавшись с нами, Анастас сразу приступил к теме беседы:

- Я поставлю вас в известность о наших разногласиях с Коммунистической партией Китая, подчёркиваю: с Коммунистической партией Китая. Это мы решили сообщить только первым секретарям братских партий. Так что прошу товарища Мехмета не обидеться, ибо таково было наше решение, а не то, что мы не доверяли ему.

- Нисколько, - ответил Мехмет Шеху. - Я могу уйти.

- Нет! - сказал Микоян. - Останьтесь!

Затем Микоян пространно говорил нам о расхождениях с КП Китая.

Микоян вёл разговор таким образом, чтобы создать у нас впечатление, будто они сами стояли на принципиальных, ленинских позициях и боролись с отклонениями китайского руководства. Микоян, в частности, привёл в качестве доводов ряд китайских тезисов, которые, действительно, и на наш взгляд не были правильными с точки зрения марксистско-ленинской идеологии. Так, Микоян упомянул плюралистическую теорию «ста цветов»; вопрос о культе Мао, «большой скачок» и т.д.

И у нас, конечно, насчёт этого были свои оговорки в той степени, в какой нам были известны к тому времени конкретная деятельность и практика Коммунистической партии Китая.

- У нас марксизм-ленинизм, и никакая другая теория нам не нужна, сказал я Микояну, - а что касается концепции «ста цветов», то мы её никогда не принимали и не упоминали.

Между прочим, Микоян говорил и о Мао и, сравнивая его со Сталиным, отметил:

- Единственная разница между Мао Цзэдуном и Сталиным в том и состоит, что Мао не отсекает голову своим противникам, а Сталин отсекал. Вот почему, - сказал далее этот ревизионист, - мы Сталину не могли возражать. Однажды вместе с Хрущёвым мы подумали устроить покушение на него, но бросили эту затею, опасаясь того, что народ и партия не поймут нас.

Мы не высказались о поставленных Микояном вопросах, но, выслушав его до конца, я отметил ему:

- Большие разногласия, возникшие между вами и Коммунистической партией Китая, дело очень серьёзное, и мы не понимаем, почему вы дали им усугубиться. Здесь не время и не место их рассматривать. Мы полагаем, что они должны быть решены вашими партиями.

- Так и будет, - сказал Микоян, и в заключение, на прощание, попросил нас:

- Прошу вас об изложенных мною проблемах ни с кем не говорить, даже с членами вашего Политбюро.

На этой встрече мы поняли, что разногласия и противоречия были очень серьёзными, и дошли до крайности. Зная и Хрущёва и Микояна, мы полностью отдавали себе отчёт в том, что они, возводя обвинения на КП Китая, не исходили из принципиальных позиций.

Разногласия, как это ещё больше выяснилось позднее, имелись по ряду принципиальных вопросов, в связи с которыми китайцы, казалось, занимали в то время правильную позицию. Как в официальных речах китайских руководителей, так и в их статьях, особенно в статье под заголовком «Да здравствует ленинизм!», КП Китая правильно трактовала вопросы с теоретической точки зрения и противопоставлялась хрущёвцам. Как раз это и задевало последних, поэтому они предупреждали наихудшее.

Сказанное нам Микояном мы обсудили только с товарищами из Политбюро, так как речь шла о весьма деликатном вопросе и нужно было действовать осторожно и осмотрительно. К тому же и советское руководство попросило нас держать этот вопрос в тайне.

Итак, накануне бухарестского Совещания нам были известны китайско-советские разногласия.

В это время - это, кажется, было в конце мая или в начале июня - Гого Нуши, находившийся в Пекине для участия в работе сессии Генерального Совета Всемирной Федерации профсоюзов, дал нам радиограмму, в которой сообщал о противоречиях, разразившихся в Пекине между китайской и советской делегациями. На этой сессии китайская делегация выступила против многих положений предстоящего доклада, так как по существу они были не чем иным, как ревизионистскими положениями Хрущёва о «мирном сосуществовании», войне и мире, взятии власти «мирным путём» и т.д.

Китайцы пригласили главы ряда делегаций (тех, кто был членом руководства коммунистических и рабочих партий) на ужин, который они хотели превратить в совещание, на котором ещё раз изложить своё мнение об ошибочных тезисах проекта доклада совещания. Вначале выступили Лю Шаоци и Дэн Сяопин, а затем слово взял Чжоу Эньлай.

Гого Нуши высказался за то, чтобы вопросы эти не рассматривались на указанном совещании, а разрешались партийным путём, так как делегации приехали на сессию Генерального Совета Профсоюзов, а не для обсуждения этих вопросов. Таково было и мнение многих других делегаций. Наконец, Чжоу Эньлай отступил, заявив: «Хорошо, найдём другой случай».

Всё это плюс сказанное нам Микояном в Москве в феврале месяце, а также косвенные взаимные выпады в советской и китайской печати показывали, что дела обострялись вовсе не в марксистско-ленинском духе. По всему видно было, что совещание, которое было намечено провести в Бухаресте и на участие в котором мы уже выразили своё согласие, могло зайти в тупик или же полностью провалиться.

При таких обстоятельствах, несколько дней спустя после первого письма. Центральный Комитет КПСС направил нам другое письмо, в котором говорилось, что некоторые партии предлагали отложить совещание коммунистических и рабочих партий, а в Бухаресте провести встречу представителей партий стран социалистического лагеря лишь для установления даты и места созыва будущего совещания всех партий. На этой встрече, - писали советские, - кроме назначения даты и места, «можно произвести обмен мнениями, не принимая никаких решений». Мы согласились с этим предложением и решили направить в Бухарест партийную делегацию с товарищем Хюсни Капо во главе для участия и в работе съезда Румынской рабочей партии, и во встрече для установления даты и места будущего совещания.

Почему я не поехал в Бухарест? Лично я и остальные осведомлённые товарищи из Политбюро подозревали, что в Бухаресте будет обсуждаться вопрос о разногласиях, возникших между Китаем и Советским Союзом. Мы не были согласны с этим, во-первых, потому, что насчёт этого мы слушали мнение только одной из сторон, советской, и не были знакомы с контрдоводами китайцев; во-вторых, разногласия касались кардинальных вопросов теории и практики международного коммунистического движения, и мы не могли поехать на столь ответственное совещание и высказаться без предварительного обсуждения и определения нашей позиции на Пленуме Центрального Комитета. Это было невозможно ещё и потому, что таких вопросов нельзя было рассматривать в Центральном Комитете наспех, на ходу. Их следовало глубоко обсудить, тщательно рассмотреть, а на это нужно было время.

Вот почему наша партия направила в Бухарест товарища Хюсни Капо лишь для обсуждения вопроса о сроке созыва предстоящего совещания, а также для участия в свободном обмене мнениями, как об этом уже договорились наши партии, по вопросам международного положения, сложившегося после провала Парижской конференции (Начало работы этой конференции, в которой должны были участвовать главы правительств Советского Союза, Франции, США и Великобритании, было назначено на 16 мая 1960 года. Она была торпедирована американской провокацией с шпионским самолётом «У-2». который вторгся в советское воздушное пространство и был сбит советскими войсками 1 мая 1960 года.)

Как показали последующие факты, бухарестское Совещание превратилось в заранее подготовленный хрущёвцами заговор. Усилились попытки, то замаскированные, то явные (ибо хрущёвцам была известна принципиальность нашей партии) вовлечь и нас в этот заговор.

Когда товарищ Гого Нуши возвращался из Пекина в Албанию, в Москве у него просил встречи Брежнев, ставший к тому времени Председателем Президиума Верховного Совета. Гого встретил Брежнева, который пространно говорил ему о разногласиях с китайцами.

За четыре-пять дней до начала бухарестского Совещания, когда я и Хюсни обсуждали вопрос о том, какую позицию занять ему на съезде румынской партии, к нам поступила радиограмма от Мехмета Шеху, который несколько дней находился в Москве на лечение. Своей радиограммой он сообщал о неожиданном «визите», нанесённом ему Косыгиным.

Косыгин целые полтора часа говорил ему о противоречиях, имевшихся у них с Коммунистической партией Китая. Мехмет Шеху выслушал его, а потом сказал:

- Всё, что вы сообщили мне, очень тяжело. Удивительно, почему вы дали этому до такой степени усугубиться.

Косыгин сказал:

- Мы ни одной уступки не сделаем, ни одной, - и добавил: - нам очень понравилось мужественное, героическое поведение товарища Белишовы в Пекине на переговорах с китайцами. Советник нашего посольства в Пекине сообщил нам содержание беседы, которую она имела с ним после переговоров с китайцами.

Мехмет Шеху ещё не знал об этих действиях и кознях Лири Белишовы, но тем не менее холодно и резко сказал Косыгину:

- Мне не известно, что вам говорила Лири Белишова. Я знаю, что, беседуя с нами, Микоян попросил нас ни с кем не говорить об этих вопросах.

Нам уже всё стало ясно: Хрущёв подготавливал бухарестский заговор и хотел обработать нас, чтобы любой ценой заставить и нас мириться с его ревизионистскими взглядами и позицией.

В те дни здесь, в Тиране, советский посол Иванов почти каждые два дня приходил к нам, то принести какой-либо книжный каталог, то передать нам какую-либо незначительную информацию; в действительности же он приходил щупать нам пульс, разузнать, поеду ли я в Бухарест или нет, какую позицию собирались мы занять там и т.д. и т.п. Но и я провожал его обычными разговорами, не сообщая ничего другого, кроме официально известного.

Помню, к середине июня Иванов навестил меня в рабочем кабинете, чтобы «сообщить» весть, которую двумя-тремя часами раньше я услышал по радио. Я понял, что, как обычно, у него на уме было другое. Это было время, когда советские и Хрущёв громко рекламировали Парижскую конференцию в верхах, которая должна была принести человечеству «мир». Если не ошибаюсь, Хрущёв поехал в Париж, хотя и произошёл инцидент с американским шпионским самолётом У-2, сбитым советской ракетой.

- Какого вы мнения о Парижской конференции, - спросил меня Иванов.

- Раз они поехали туда, - говорю я ему, - пусть собираются, но, по-нашему, из этой конференции никакого толку не будет. Империалисты были и по-прежнему остаются агрессивными и опасными для народов и для социалистических стран. Так что, по-моему, Парижская конференция не даст никаких результатов.

Дня два спустя конференция лопнула как мыльный пузырь, так как американцы не только не попросили извинения, но и заявили, что будут и впредь заниматься шпионажем. И Хрущёв был вынужден уехать, бросив несколько дымовых «шашек» в империалистов. Иванов вновь пришёл ко мне и сказал:

- Товарищ Энвер, оказывается, вы были правы! Вы прочитали заявления Хрущёва?

- Прочитал, - ответил я. - Но так он всегда должен говорить против империалистов, так как они не стали и ни в коем случае не могут стать «разумными» и «миролюбивыми».

Такой была обстановка накануне бухарестского Совещания, которое началось и кончилось так, чтобы чёрным пятном остаться в истории международного коммунистического и рабочего движения. Хрущёвцы устраивали его, якобы для того, чтобы установить срок созыва предстоящего совещания, но установление срока носило формальный характер - хрущёвцы преследовали иную цель. Для них важно было принять некоторые решения, чтобы «единым блоком» идти на предстоящее совещание всех партий. Для них идти «единым блоком» значило идти, сплотившись как один вокруг хрущёвских ревизионистов, чтобы беспрекословно мириться с их изменой марксистско-ленинской теории и правильной, революционной, марксистско-ленинской практике по всем международным и национальным вопросам. Короче говоря, Хрущёв думал, что настало время установить железный закон в стане, которым он хотел командовать.

Но хрущёвцы видели и были убеждены в том, что в этот стан, который они стремились хорошенько зажать в кулак, не собирались войти особенно две партии: Албанская партия Труда и Коммунистическая партия Китая. Более того. в наших решительных и принципиальных позициях они усматривали опасность разоблачения и расстройства своих тайных контрреволюционных планов. Вот почему Хрущёв рассчитывал так: для того, чтобы совещание всех партий стало совещанием «единства», «солидарности», то есть совещанием полного подчинения, нужно было сперва свести счёты с Албанией и с Китаем. Логика Хрущёва, как убеждённого ревизиониста, заходила ещё дальше: «Что касается Албанской партии Труда, обманывал он себя, ею не стоит заниматься, не атакуем её прямо, ведь, в конце концов, это маленькая партия маленькой страны. Албанцы, считал он, упрямые, они рассердятся, станут на дыбы, но в итоге сдадутся, так как им некуда идти; что бы ни предпринимали, они у меня в руках». Сверхдержавная ревизионистская логика! Для Хрущёва неотложной проблемой оставался Китай. Он думал так: «Либо Китай подчинится и безропотно войдёт в овчарню, либо же я осужу и сейчас же выгоню его из лагеря. Тем самым я и Китай осужу как раскольника, и Албанскую партию Труда нейтрализую, и какому-либо другому «блудному сыну», собирающемуся заартачиться, гайки закручу». Словом, Хрущёву обязательно нужно было предварительное совещание для сокрушения «непослушных», с тем чтобы на предстоящем совещании добиться «единства» без всяких трещин. Этому должно было служить и с этой целью было организовано им бухарестское Совещание.

Все партии европейских стран народной демократии послали в Бухарест первых секретарей, поэтому Хрущёву не понравилось, что меня не было и он осведомился:

- Почему не приехал товарищ Энвер? Можете ли вы передать ему, чтобы приехал?

Хюсни ответил ему:

- Товарищ Энвер сейчас не приедет. Он приедет на предстоящее совещание партий, время и место созыва которого мы установим здесь.

Поначалу мы ничего не знали, что затевали Хрущёв и его сообщники в Бухаресте. Но вскоре мы получили от Хюсни первые радиограммы. Стали подтверждаться все наши предсказания. Начиналось бухарестское Совещание, чтобы дату установить, а кончалось оно тем, что превращалось в крестовый поход. Хрущёв настаивал на том, чтобы на совещании обсуждался вопрос о разногласиях между Советским Союзом и Китаем, причём обсуждался он, конечно, в том направлении и в таком духе, в каком это он хотел. На этом совещании, утверждал Хрущёв, могут «быть приняты и решения», и он требовал от других партий высказаться о «грубых ошибках Китая», солидаризироваться с советскими и «занять одну общую позицию». Я окончательно убедился в том, что речь шла об одном из самых гнусных и самых жестоких заговоров, и сразу же поставил вопрос на рассмотрение Политбюро.

Это были дни и ночи интенсивной, беспрерывной, тщательной, хорошо продуманной и взвешенной во всех аспектах работы. Жребий был брошен, «миру» с хрущёвцами наступил конец. Они разожгли огонь, а нам предстояло отвечать на это всеми нашими силами. О тактическом примирении и «сговоре» с хрущёвцами уже не было и не могло быть и речи. Великая борьба началась. Нам предстояла очень трудная, тяжёлая, полная жертв и последствий борьба, но мы были преисполнены решимости довести её до конца, мы были полны веры и оптимизма, так как сознавали, что правда на нашей стороне, на стороне марксизма-ленинизма.

Всем известно, как было проведено совещание: поспешно советскими был роздан объёмистый материал, содержавший выпады против Китая; было решено провести несколькими часами позднее совещание партий социалистического лагеря, а затем собраться всем главам делегаций коммунистических и рабочих партий, участвовавших в работе съезда румынской партии, которым Хрущёв выразил бы своё желание «осудить Коммунистическую партию Китая как антимарксистскую, троцкистскую партию» и т.д. и т.п.

На организованном Хрущёвым первом совещании товарищ Хюсни Капо, от имени нашей партии и в соответствии с детальными указаниями, которые мы посылали ему ежедневно, а нередко и два раза в день, атаковал Хрущёва и других за их антимарксистские намерения и за применяемые ими заговорщицкие методы, он выступил в защиту Коммунистической партии Китая и высказался против продолжения такого совещания.

Хрущёв этого не ожидал. На заседаниях он с пеной у рта без умолку говорил, жестикулируя и нервничая, злился. Но товарищ Хюсни Капо, вооружённый правильной линией нашей партии, особыми указаниями, которые беспрерывно получал от нас, и своим известным хладнокровием и смелостью не только не сдрогнул, но, напротив, твёрдо выстоял, он отвечал Хрущёву по горячим следам.

В своих многочисленных выступлениях Хрущёв метил, казалось, в Пэн Чжэня - главу китайской делегации, но всегда подыскивал случая для того, чтобы атаковать нашу партию и её представителя. Он преследовал цель не только атаковать нашу решительную позицию, но и внушать представителям других партий, что албанцы «играют на руку китайцам».

- Вы, товарищ Пэн Чжэнь, - обвинял его Никита Хрущёв, - вчера вечером совсем не упомянули мирное сосуществование, не говорили о нём. Говорил или не говорил, товарищ Капо?

- Я из Албанской партии Труда, - ответил ему Хюсни. - Вот вам Пэн Чжэнь. Спросите его сами!

- Мы не можем договориться с Мао Цзэдуном и китайцами, они с нами тоже. Не послать ли вас, товарищ Капо, договориться с ними? - обратился Хрущёв к товарищу Хюсни в другом случае.

- Я не получаю от вас приказов, - ответил ему Хюсни. - Приказы я получаю только от моей партии.

Ничто не заставило его отступить от принципиальной, смелой и революционной позиции партии. Он ни глазом не моргнул перед воплями и давлением шарлатана Никиты Хрущёва. Спокойный, хладнокровный и принципиальный, товарищ Хюсни Капо заявил от имени партии, что рассмотрение этих вопросов на бухарестском Совещании Албанская партия Труда считала ошибкой, так же как считала ошибкой и первоначальную попытку китайцев обсуждать эти вопросы с профсоюзными делегациями. «АПТ, - сказал он, - находит вредной полемику в печати, будь она открытая или замаскированная. Кто прав, а кто нет, об этом будем судить на предстоящем совещании партий».

Хрущёвцы встревожились по поводу того, что заговор взрывался у них в руках. Начались хождения, «советы», «дружественные консультации и беседы», нажимы под маской шуток и улыбок. Андропов, человек закулисных махинаций и козней (поэтому его и сделали начальником КГБ), относился к числу наиболее активных, он из кожи вон лез, чтобы заставить нашу партию примкнуть к заговору.

Советские не преминули вовлечь в эту гнусную игру и своих лакеев из других партий. Андропов тащил с собой некоего Модьероша и вместе с ним наносил товарищу Хюсни «визит». Андропов молчал, дескать, «я не говорю», а Модьерош тараторил о «правильности марксистско-ленинской линии КПСС».

- Что делает Албания, - спрашивал, в свою очередь, Живков. - Одни только вы не согласны.

- Что вы хотите этим сказать? - задал ему вопрос Хюсни.

- Нет, нет, - переменил тон Живко. - Я пошутил.

- Что это за шутка? Говорить «Албания не согласна», значит что-то иметь на уме.

В то время, как в Бухаресте проходило совещание, здесь мы почти каждый день проводили заседания Политбюро, поддерживали постоянную связь с Хюсни Капо, давали ему указания и внимательно, с тревогой следили за ходом событий. Мы уже единогласно пришли к заключению:

- Бухарестское Совещание - это организованный заговор против марксизма-ленинизма;

- Хрущёв с компанией показывают там своё лицо ярых ревизионистов, поэтому мы не дадим ревизионистам никаких поблажек, даже если одни против всех останемся;

- Наша позиция была правильной, марксистско-ленинской; чёрное дело, затеянное Хрущёвым, нужно было сорвать.

Всемирно известно, что наша партия защищала Китай в Бухаресте с марксистско-ленинской смелостью и принципиальностью, приняв в расчёт все вытекавшие из этого последствия. Сегодня, много лет спустя после бухарестского заговора, когда, к сожалению, и китайская компартия окончательно сползает к измене, к ревизионизму и контрреволюции, мне хотелось бы ещё раз подчеркнуть, что позиция нашей партии в Бухаресте и Москве была абсолютно правильной, единственно правильной позицией.

У нас, как я писал и выше, имелись оговорки по некоторым взглядам, выраженным как Мао Цзэдуном, так и другими китайскими руководителями, у нас имелись оговорки к VIII съезду Коммунистической партии Китая, но после 1957 года казалось, будто в этой партии совершился положительный поворот и были преодолены прежние, оппортунистические ошибки. Ошибки может допускать любая партия, но исправить их можно, и в таком случае партия крепнет и дела идут благополучно. В Китае больше не говорили о VIII съезде, там были изобличены правые взгляды Пэн Дэхуая, перестали говорить о «ста цветах». В своих официальных заявлениях и статьях китайцы открыто бичевали югославский ревизионизм, защищали Сталина, теоретически правильно подходили к войне и миру, мирному сосуществованию, революции, диктатуре пролетариата.

Здесь не место анализировать мотивы, которыми руководствовались китайские руководители, и разъяснить, было или же не было чего-либо принципиального в этом их поведении к тому времени (об этом я писал в своём дневнике), но одно было ясно: в тот период Коммунистическая партия Китая выступала защитником марксизма-ленинизма.

Хрущёвцы обвинили нас в том, что мы «порвали с 200 миллионами, чтобы примкнуть к 600 миллионам». Защищая Китай, мы не руководствовались никакими финансовыми, экономическими, военными или демографическими мотивами. Если бы мы руководствовались такими антимарксистскими и прагматическими мотивами, то нам «выгоднее» было бы примкнуть к хрущёвцам, ведь Советский Союз был сильнее Китая и Хрущёв не преминул бы незамедлительно предоставить нам кредиты и «помощь» (конечно, требуя, чтобы мы в обмен на это отказались от свободы и независимости народа, Родины и партии).

Следовательно, в Бухаресте и в Москве мы выступили в защиту Китая не потому, что это большая страна, от которой мы могли бы получать помощь; нет, мы выступили в защиту ленинских норм, в защиту марксизма-ленинизма. Выступая в поддержку Коммунистической партии Китая, мы защищали не большую партию, а принципы, марксистско-ленинскую правду. В Бухаресте и в Москве мы выступили бы в защиту любой партии и любой страны, какими бы большими или малыми они ни были в численном отношении, достаточно лишь того, чтобы они стояли за марксизм-ленинизм.

Мы во весь голос заявили тогда об этом, и это полностью было подтверждено временем. Борьба в защиту марксизма-ленинизма против ревизионизма составляла единственный фактор, в силу которого мы оказались в одних и тех же окопах с Коммунистической партией Китая.

Вот это были мотивы, побудившие нас занять всем известную позицию в Бухаресте, а позднее в Москве. Наша партия, закалённая в борьбе и схватках, обладая ясностью и преисполненная решимости на своём марксистско-ленинском пути, сказала там «стоп!» хрущёвскому наступлению, героически выдержала это наступление и не поколеблась ни перед каким давлением, ни перед каким шантажом.

Хрущёв не мог простить нам того удара, который мы нанесли ревизионизму, однако и мы не могли простить ему того, что он сделал в ущерб марксизму-ленинизму, революции. Советскому Союзу, Албании и международному коммунистическому и рабочему движению.

Борьба началась в открытую. Используя работавших в нём агентов КГБ, советское посольство в Тиране усилило нажим, вмешательство и саботаж, для чего оно прибегало к самым низменным формам и методам. Работавшие в Албании советские военные и штатские провоцировали наших людей, совершая выпады против нашего руководства, утверждая, будто мы встали на ошибочные позиции и «совершали нападки против Советского Союза», будто мы «не сдерживаем слова», а также говоря другие подобные пакости. Сотрудники советского посольства в Тиране с послом Ивановым во главе старались вербовать агентов, провоцировали наших военных вопросами: «На чьей стороне стоит армия?» и пытались обработать наших людей, чтобы противопоставить их линии партии.

Деятельность эта преследовала две цели: с одной стороны, восстановить нашу партию и наш народ против руководства, прикрываясь тем, что Советский Союз, мол, сделал «очень много» для Албании, а с другой - хоть сколько-нибудь воспользоваться случаем, чтобы сеять разброд, используя для этого искреннюю любовь, которую наша партия и наш народ питали к Советскому Союзу.

В эти трудные моменты лишний раз с особой силой проявились стальное единство рядов нашей партии, верность рядовых членов и кадров партии её Центральному Комитету и нашему Политбюро. Провокации советских ревизионистов встретили в албанских коммунистах непреодолимый барьер, неприступный утёс.

Единственными изменниками, противопоставившими себя монолитному единству наших рядов, были Лири Белишова и Кочо Ташко, которые поддались нажиму советских и стали на колени перед ними и в те моменты бурь и суровых испытаний показали своё истинное лицо капитулянтов, провокаторов и антимарксистов. Последующими событиями было подтверждено, что оба этих предателя давно находились на службе у Хрущёва, стали его агентами и стремились изнутри нанести удар нашей партии и её руководству. Партия и народ с ненавистью и презрением разоблачили и осудили их.

Провокации, которые беспрерывно затевало советское посольство в Тиране, теперь согласовывались с давлением извне, которое советское ревизионистское руководство и его союзники оказывали на нашу партию и нашу страну. Это давление было многосторонним: экономическим, политическим и военным.

Стремясь сломить сопротивление АПТ и албанского народа, хрущёвцы ничем не гнушались и до того опустились, что пригрозили нашей стране голодной блокадой. Эти ярые враги социализма и особенно албанского народа отказались поставить нам зерно в то время, когда наших запасов хлеба хватало всего лишь на 15 дней. В этих условиях мы были вынуждены использовать нашу валюту и приобрести пшеницу во Франции. Приехавший с этой целью в Тирану французский торговец щупал нам пульс, пытался разузнать, почему Албания, у которой «великий друг» - Советский Союз - купила пшеницу в странах Запада. Мы, конечно, ничего не сказали буржуазному торговцу, напротив, заявили ему, что Советский Союз поставляет нам зерно - кукурузу, но мы «используем её для кормления скота».

«Не беспокойтесь о хлебе, - говорил когда-то нам Хрущёв, - сажайте цитрусовые, ибо столько хлеба, сколько нужно Албании, у нас съедают крысы в зернохранилищах». А когда албанскому народу грозил голод, Хрущёв предпочёл накормить крыс, но не албанцев. По его мнению, мы стояли перед альтернативой: либо стать на колени, либо умереть с голоду. Такой была циничная логика этого предателя.

Однако большую трещину, образовавшуюся в наших отношениях с советским руководством, длительное время нельзя было прикрывать, тем более, что сами хрущёвцы с каждым днём всё более обнажали её.

В те дни советский и болгарский послы в Югославии аплодировали палачу Ранковичу, обозвавшему Албанию на митинге в Сремска Митровица «адом, окружённым колючей проволокой»; Болгары издавали карту Балкан, на которой «по ошибке» включали нашу страну в пределы Югославии; в Варшаве люди Гомулки насильно врывались в посольство HP Албании и покушались на албанского посла; Хрущёв потворствовал и поддерживал алчность греческих монархо-фашистов, таких как Венизелос (Софоклис Венизелос - греческий реакционный политик), которые делали ход битой картой аннексии так называемого Северного Эпира, и т.д. и т.п. В те дни наша страна и наша партия являлись свидетелями этих и десятков других аналогичных актов, со всех сторон совершавшихся против них. Где явно, а где косвенно, во всей этой антиалбанской деятельности чувствовалась рука Хрущёва, который пытался во что бы то ни стало сломить и покорить нас.

Однако наша партия и наш народ ни на йоту не отступили от правильной, марксистско-ленинской линии. Мы рассказали коммунистам и кадрам о происходившем в коммунистическом и рабочем движении, рассказали им об измене хрущёвцев, и массы членов партии перед лицом бури, которую поднимали хрущёвцы, ещё теснее сплотили свои ряды вокруг Центрального Комитета. Хрущёвцы не нашли трещин в этом стальном блоке, знамя партии всегда гордо реяло и будет реять, отражая все бури и штормы.

Центральный Комитет призвал партию и народ сплотить ряды, сохранить и укрепить единство и патриотизм, хранить выдержку, не поддаваться на провокации, быть бдительными и неустрашимыми. Мы объяснили партии, что в этом кроется залог победы, одержанной благодаря нашей правильной марксистско-ленинской линии. Мы сказали партии, что, хотя враги сильны и многочисленны, победа будет за нами.

Устраивая провокации из Москвы или же других столиц вассальных стран, как и через советское посольство в Тиране и его людей, хрущёвцы преследовали ещё одну цель: фабриковать и собирать ложные сведения, чтобы использовать их в качестве средства для обвинения нас, албанцев, в том, будто это мы нарушали отношения, и тем самым противопоставить их нашим теоретически и политически обоснованным доводам. Именно такой очной ставки, особенно на совещании коммунистических и рабочих партий мира, и боялась Москва. Она явилась бы тяжёлой потерей для современного ревизионизма с Хрущёвым и хрущёвцами во главе. Вот почему они хотели, чтобы дело не дошло до этого. Им любой ценой нужно было добиться нашего подчинения или, по крайней мере, «примирения» с нами.

С этой целью в то время, как советское посольство в Тиране действовало провокациями, Москва не уставала посылать через Козлова письма «Центральному Комитету и товарищу Энверу Ходжа». В этих письмах просили меня ехать в Москву на переговоры, чтобы договориться «как друзья и товарищи», «устранить это возникшее в Бухаресте маленькое недоразумение и разногласие», «обе стороны не должны допустить, чтобы из маленькой искры возгорелось большое пламя», и т.д.

Их цель была ясна: заставить нашу партию молчать, мириться с ними, стать соучастницей в измене. Они хотели заманить нас в Москву и там, в «мастерских» Центрального Комитета, «переубедить» нас. Но мы знали, с кем имели дело и коротко ответили им: «Товарищ Энвер Ходжа может приехать в Москву только на совещание коммунистических и рабочих партий. В Бухаресте мы сказали вам всё, что у нас было; свои взгляды и позиции мы изложим на предстоящем совещании партий».

Хрущёвцы ещё больше убедились в том, что на Албанскую партию Труда не действовали ни заискивания, ни кредиты, ни дешёвые улыбки, ни шантаж и ни угрозы.

Другие сообщники также примкнули к ним в попытках уговорить АПТ отказаться от борьбы против ревизионистской измены. Ряд партий стран социалистического лагеря послали нам копии своих писем к Коммунистической партии Китая. Этими письмами хрущёвцы хотели угрожать нам. «Мы все сплочены единством, так что хорошенько подумайте, прежде чем отбиться».

И этим плясавшим под дудку Хрущёва мы дали заслуженный отпор: «В Бухаресте ошиблись вы, а не мы, наша позиция была правильной, марксистско-ленинской. Мы не примкнули к вам и своё мнение выскажем в Москве».

Письма эти поступили к нам в одно и то же время, что, без сомнения, было подсказано и затеяно советскими. Интересно то, что, ссылаясь на якобы «полное единство всех коммунистических и рабочих партий» на бухарестском Совещании, они не указывали чётко, по какому вопросу существовало это «единство». А в письме советских такого выражения вовсе не было (!). Наверняка, советским не хотелось самим выступить с таким манёвром, а стремились чужими руками жар загребать. Однако Албанскую партию Труда нельзя было ввести в заблуждение подобными столь низкими, сколь и тривиальными приёмами. В одном своём письме мы дали резкий отпор этим искажениям правды и всех поставили в известность об этом ответе, чтобы все партии, поспешившие «вразумить» Албанскую партию Труда, поняли и уяснили себе, что АПТ не из тех, кто вступает в сговор с предателями.

Такую позицию АПТ занимала не от злости или из случайного каприза. Нет. Вышеупомянутое письмо, как и все другие наши документы того периода, своей высокой принципиальностью, своим здоровым марксистско-ленинским духом, глубиной научного суждения и аргументации не только наносило удар попыткам совратить нашу партию, но и являлось вкладом и помощью, с нашей стороны братским партиям, в том числе и КПСС, которой мы показывали тем самым, как надо подходить к делу, в чём заключается правда и как надо её защищать смело и принципиально.

Мы готовились к московскому Совещанию, и предвидели, что там будет жестокая борьба. Наша партия решила открыто выступить на предстоящем совещании партий против измены хрущёвских ревизионистов, ополчившихся против марксистско-ленинской теории. Нам предстояло бороться с их изменнической практикой и политикой, защищать Советский Союз, ленинизм и Сталина, атаковать XX съезд Коммунистической партии Советского Союза и разоблачить все антиалбанские подлости, совершённые хрущёвцами и лично Хрущёвым.

Схватка началась ещё в комиссии по составлению проекта заявления Совещания. Советские послали туда Суслова, Поспелова, Козлова, Пономарёва, Андропова и ещё кое-кого. Это была «солидная» делегация, насыщенная «большими» головами, чтобы воздействовать на нас. Почти все остальные делегации, кроме нашей и китайской, состояли из людей низших рангов, людей третье- и четвертостепенных. Ясно было, что всё было согласовано и условлено, поэтому нам больше нечего было обсуждать.

Мы отдавали себе отчёт в том, что борьба в комиссии являлась всего лишь предисловием к драме. Мы предвидели, что советские и их прихвостни пойдут на уступки, конечно, бледные, и будут прилагать усилия к тому, чтобы с совещания вышло заявление «ни рыба, ни мясо», в котором не было бы острых углов, заявление с сомнительными формулировками, с каким-либо незначительным отступлением и характеристикой «фракций и кружковщины», к которым они относили и нашу партию. Вот почему Политбюро наказало нашей делегации, состоявшей из товарищей Хюсни Капо и Рамиза Алия, бороться за то, чтобы заявление было набито порохом.

Сверх того, мы предусматривали и другой вариант, а именно, что хрущёвцы могли пойти и на заявление с правильными, верными формулировками, достаточными лишь для того, чтобы совещание шло как по маслу, не было борьбы, разоблачений, не всё было выведено на чистую воду. Мы предсказывали это, так как знали, что они боялись споров, как чёрт ладана. Они были готовы к уступкам; когда им пришлось бы туго, они сказали бы: «Вам не нравится это?! Сделаем покрепче. Лишь бы борьбы не было; составим заявление, подпишем его, нет осуждения Бухареста, нет принципиальной борьбы» и… шиш с маслом! Потом, когда всё кончилось, бы, их рупоры стали бы трубить: «Бухарест был полезным, наша линия правильная, албанцы и китайцы были осуждены за догматизм, но исправились», а заявление составляло бы для них клочок негодной бумаги, как и произошло в действительности.

Этого мы не хотели. Заявление не должно было служить прикрытием к ревизионистской дряни, а должно было явиться результатом спора, борьбы, разоблачения. В своей переписке с находившейся в Москве нашей делегацией мы передавали ей: «Наша цель и задача - не коллекционировать заявления, а бичевать ошибки, изобличать их. Мы не нуждаемся в заявлениях».

В подготовительной комисси шла жестокая борьба. Суслов руководил всей борьбой за протаскивание в проект заявления ревизионистских тезисов XX съезда и одобрение линии советского руководства. Наши товарищи решительно боролись, разоблачили эти взгляды, настаивая на том, чтобы формулировки в проекте были точными, недвусмысленными, марксистско-ленинскими. «Ничего туманного, никаких подтекстов, никаких выражений, которые завтра можно было бы истолковывать по своему усмотрению, допускать нельзя» - заявили представители нашей партии, товарищи Хюсни и Рамиз.

Были изобличены тезисы хрущёвцев, направленные на смягчение империализма, было напрямик сказано им, что «наблюдающаяся тенденция приукрашивания империализма опасна», было защищено сталинское положение о том, что мир будет достигнут в том случае, если народы возьмут это дело в свои руки. «Утверждение о том, что при империализме можно построить мир без войн (тезис Хрущёва), - подчеркнул товарищ Хюсни, - идёт вразрез с учением Ленина».

Вопреки желаниям хрущёвцев, в комиссии наша делегация настаивала на том, чтобы в проекте заявления было указано, что «ревизионизм составляет главную опасность в коммунистическом движении», и в особенности говорилось о югославском ревизионизме, как агентуре империализма. Наши товарищи решительно указали на опасность тезиса о том, что «ревизионизм идеологически разгромлен», который Хрущёв и компания хотели навязать всем другим партиям. «Ревизионизм, - отметил товарищ Хюсни Капо, - не только существует, у него начинают расти рога».

Представители нашей партии оказались перед чуть ли не единым фронтом ревизионистов. Хрущёвские марионетки, которыми руководили Суслов и другие, обрушились на них с выпадами, чтобы принудить их отречься от отстаиваемой ими правильной линии. Однако, - сказал Хюсни Капо, - «наша партия ни за что не согласится говорить так, как это хотелось бы тому или иному, или же под чьим-либо давлением». Он вдребезги разбил обвинения и провокации лакеев Хрущёва и лишний раз осудил бухарестский заговор и попытки осуществить его в Москве.

Когда Суслов, этот беззастенчивый ревизионист, осмелился облить нашу партию ушатами грязи и стал сравнивать её взгляды со взглядами контрреволюционера Керенского, товарищ Хюсни Капо бросил ему в лицо:

- Вы ошиблись адресом, товарищ Суслов, обращаясь ко мне в связи с Керенским. Я хотел был заявить, что Албанская партия Труда не Керенским основана. Керенский - ваш. Мы знали и знаем Ленина и ленинскую партию. Наша партия, основанная Энвером Ходжа согласно учению марксизма-ленинизма, верно боролась и будет бороться в защиту марксизма-ленинизма, и в заключение добавил:

- Тем, кто поддерживал изменника-контрреволюционера Имре Надя, не следует обзывать Албанскую партию Труда буржуазной партией и албанских коммунистов - керенскими.

- Здесь какое-то недоразумение! - попытался Суслов хоть сколько-нибудь смягчить сокрушительный эффект полученного им ответа.

- Нам всё ясно, а вам, быть может, и нет, - в тон ответил ему товарищ Хюсни.

На заседаниях, оказываясь перед твёрдыми доводами, советские вынуждались отступать, однако на другой день по уже одолённым вопросам возобновлялась борьба, так как Хрущёв одёргивал Суслова и компанию.

Выступил беспрекословно послушный Хрущёву сириец Багдаш, который обвинил нас в том, будто, критикуя советское руководство, наша партия стояла за «новый коммунизм». Хюсни Капо подготовился ответить и на это низменное обвинение Багдаша. Во второй речи, с которой Хюсни хотел выступить на заседании комиссии, в частности, говорилось:

- Партия послала нас сюда, чтобы изложить её взгляды. Ей и в голову не приходило и не приходит сформулировать какой-либо новый учебник марксизма-ленинизма и она не ратует за какое-либо другое коммунистическое движение, как утверждал товарищ Багдаш. Наша партия смело боролась и борется за коммунизм Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина и как раз поэтому она стоит у власти и успешно строит социализм. Вы, товарищ Багдаш, видимо, ошиблись адресом. Обратитесь, пожалуйста, с вашими замечаниями о «новом коммунизме» к тем, кто на него претендует, к ревизионистам, а не к нам.

Однако, невзирая на настояние товарища Хюсни, президиум заседания комиссии, которым манипулировали хрущёвцы, не дал ему зачитать вторую речь, чей текст хранится в нашем партийном архиве.

Как обычно, кроме выпадов и обвинений. достаточно было и свидетельств лицемерной «дружбы» к нашим товарищам. Однажды Козлов пригласил товарища Хюсни на обед, но тот, поблагодарив, отклонил приглашение.

Благодаря борьбе представителей Албанской партии Труда, представителей Коммунистической партии Китая и кое-какой другой партии были устранены многие ревизионистские тезисы и были выработаны марксистско-ленинские формулировки по многим вопросам. Однако ещё оставались нерешённые вопросы, в связи с которыми Козлов хотел предложить нам «внутренние заявления». Опасаясь того, как бы не проиграть битву, хрущёвцы стремились беречь то, что можно было беречь. Однако это был лишь пролог борьбы. Настоящая борьба была ещё впереди.

Мы отдавали себе отчёт, что она будет трудной, жестокой, и мы окажемся и в меньшинстве. Но это нас не пугало. Мы тщательно подготовились к совещанию с тем, чтобы суждения и анализы нашей партии были зрелыми и обдуманными, смелыми и принципиальными. Речь, которую я должен был произнести на московском Совещании, мы обсудили на специальном заседании Пленума Центрального Комитета нашей партии, который единогласно одобрил её, так как в ней содержался анализ, которому Албанская партия Труда подвергала вопросы нашего учения, как и антимарксистскую деятельность хрущёвцев. В Москве нам предстояло изложить непоколебимую линию нашей партии, продемонстривовать её идеологическую и политическую зрелость, редкую революционную смелость, которую наша партия выказывала в течение всей своей героической жизни.

В документах нашей партии подробно говорится о работе Совещания 81 партии, о выступлениях и беседах нашей делегации в те решающие и исторические моменты, которые переживал коммунистический мир и особенно наша страна и наша партия, так что нет надобности распространяться об этом.

Для участия в совещании 81 коммунистической и рабочей партии в Москву выехали я, Мехмет Шеху, Хюсни Капо и Рамиз Алия, как и некоторые другие товарищи на помощь делегации. Мы были убеждены, что ехали в страну, где власть уже взяли в руки враги и где нужно было проявлять большую осторожность, так как они будут обращаться с нами, как враги и регистрировать любое наше слово, любой наш шаг. Нам надо было хранить бдительность и быть осмотрительными. Мы были уверены и в том, что они будут стараться расшифровать наши радиограммы, чтобы разузнать наши цели, раскусить до мельчайших подробностей наши тактические приёмы.

По дороге, в Будапеште, нас приняли некоторые главные «товарищи» из Венгерской партии трудящихся, которые проявили корректность к нам. Ни они, ни мы не сделали никаких намёков на предстоящие проблемы. Поездом отправились на Украину. Персонал холодно относился к нам и безмолвно нас обслуживал, а по коридорам проходили люди, которые, наверняка, были офицерами органов безопасности. С ними нам не хотелось заводить даже малейшего разговора, так как мы знали, кем они были и кого представляли. На вокзале в Киеве вышло два-три члена Центрального Комитета Украины, которые встретили нас холодно. И мы ответили ледяным поведением, не приняв даже их кофе. Затем мы сели на поезд и отправились дальше, в Москву, где встретить нас вышли Козлов, Ефремов - член Центрального Комитета, и заместитель заведующего протокольным отделом Министерства иностранных дел. На Московском вокзале они выстроили почётный караул, вывели духовой оркестр; были исполнены гимны; солдаты прошли строевым шагом, как это полагалось у них при встрече всех делегаций. Ни пионеров, ни цветов нигде не было видно. Холодная рука Козлова, сопровождаемая широкой наделанной улыбкой и его басовитым голосом, приветствовала нас с прибытием. Но лёд льдом и остался.

Как только закончились гимны и прохождение солдат, мы услышали скандирование, аплодисменты и пламенные возгласы: «Да здравствует Партия Труда!». Это было несколько сотен албанских студентов, обучавшихся в Москве. Их не впускали на вокзал, но, наконец, впустили во избежание какого-либо скандала. Мы, не обращая внимания на неотвязчивых Козлова и Ефремова, приветствовали наших студентов, которые изо всех сил выкрикивали от радости и, вместе с ними, также стали скандировать о нашей партии. Это явилось хорошим уроком для советских, они увидели, каким единством у нас спаяны партия и народ со своим руководством. Студенты не отходили от нас, покуда мы не сели в ЗИЛы. В автомобиле Козлов, не зная, о чём другом говорить, сказал мне:

- Ваши студенты неудержимы.

- Нет, - ответил я ему, - они большие патриоты и всей душой любят свою партию и своё руководство.

Козлов и Ефремов сопровождали нас до отведённой нам резиденции, расположенной в 20-25 км от Москвы, в Заречье. Это была дача, на которой я неоднократно останавливался с товарищами и с Неджмие, когда мы ездили туда на отдых. «Эта дача, - сказали мне однажды, - предназначена для Чжоу Эньлая и для вас, других мы тут не размещаем». И на даче нас объединили с китайцами. Дачу, как мы установили позднее с помощью детектора, который мы захватили с собой, они наводнили подслушивающими устройствами.

Козлова я знал хорошо, так как часто беседовал с ним. Он был из тех, которые говорят много, но ничего путного. Независимо от того, кем считали мы советских сейчас, этот Козлов с первой же встречи произвёл на меня впечатление недалёкого человека, который прикидывался всезнайкой, принимал позы, но был «без царя» в голове. Он не пил, как другие и, надо сказать, считался вторым человеком в руководстве после Хрущёва.

Я писал выше о моём споре с Козловым и Поспеловым в 1957 году в Академическом Театре Оперы и Балета им. Кирова в Ленинграде в связи с речью, которую я произнёс на машиностроительном заводе им. Ленина.

Помню, в тот вечер, когда мы возвращались из театра, мы сидели втроём в ЗИЛе. Меня посадили посередине. Козлов сказал Поспелову, пользуясь уменьшительными именами, как это принято у русских:

- Ты у нас великий человек, один из самых крупных теоретиков.

- Ну нет, ну нет! - «скромно» ответил ему Поспелов.

Я не мог понять, к чему вся эта лесть, но впоследствии мы узнали, что этот Поспелов был одним из составителей «секретного» доклада против Сталина. Козлов продолжал;

- Это именно так, но ты скромный, очень скромный.

Вот это и был весь разговор, который шёл по дороге; они льстили друг другу, покуда мы не прибыли в резиденцию. Мне это опротивело, ведь у нас так не заведено. А Ефремова я знал меньше.

Когда мы были в Москве во время XXI съезда, в один воскресный день Полянский, тогда член Президиума ЦК КПСС, а ныне посол в Токио, пригласил меня и Мехмета Шеху отобедать у него на его даче в Подмосковье. Мы поехали. Из-за выпавшего снега вокруг всё было белым-бело. Было холодно. Дача тоже была белой, как снег, красивой. Полянский сказал нам:

- Это дача, где отдыхал Ленин.

Этим он хотел сказать: «я важная персона». Там мы застали и Ефремова и ещё другого секретаря, из Крыма, если я не ошибаюсь. Нас представили. Было 10 часов утра. Стол был накрыт как в сказках про русских царей.

- Давайте позавтракаем, - сказал нам Полянский.

- Мы уже, - ответили мы.

- Нет, - возразил он, - сядем и позавтракаем снова. (Он, конечно, хотел сказать «выпьем».)

Мы не пили, а смотрели на них, когда они пили и разговаривали. Ну и здорово хлебали и жрали они: колоссально! Мы делали большие глаза, когда они опрокидывали стаканы водки и различных вин. Полянский, с лицом интригана, кичился без зазрения совести, тогда как Ефремов с другим секретарём и с прибывшим позднее лицом, пили и, ни капельки не стыдясь нас, до отвращения превозносили Полянского: «Равных тебе нет, ты великий человек и столп партии, ты хан Крымский» и т.д. и т.п. Вот так продолжался «завтрак» до часу дня. Нас грызла скука. Мы не знали, чем заняться. Я вспомнил о бильярде и, с целью покинуть этот зал пьяниц, спрашиваю Полянского:

- Есть ли тут бильярд?

- Есть, а как же, - ответил он. - Вам хочется туда?

- С удовольствием! - ответили мы и сразу встали.

Мы поднялись в зал бильярда и пробыли там часа полтора-два. За ними в бильярд последовали водка, перцовка, и закуски.

Тогда мы спросили разрешения уехать.

- Вы куда? - спросил Полянский.

- В Москву, - ответили мы.

- Как это возможно, - возразил он. - Ведь мы теперь пообедаем.

Мы вытаращили глаза от удивления и сказали:

- А чем мы занимались до сих пор, разве мы не ели и не пили на два дня?

- О, нет, - возразил Ефремов, - то, что мы ели, это был лёгкий завтрак, а теперь начинается настоящий обед.

Нас взяли под руку и повели в столовую. И что открылось нашему взору! Стол вновь накрыт, всего было полным-полно. Все эти харчи производились за счёт советского государства пролетариев ради его руководителей, с тем чтобы они «отдыхали» и кейфовали! Мы сказали им:

«Мы не можем есть». Мы возражениями, а они просьбами, и давай жрать и хлебать без перебоя.

- Есть ли тут кинозал? Нельзя ли посмотреть фильм? - спросили мы.

- Есть, а как же, - ответил Полянский, нажал кнопку и отдал распоряжение кинооператору подготовить показ фильма.

Полчаса спустя всё было готово. Мы вошли в кинозал и сели. Помню, это был цветной мексиканский фильм. Мы избавились от столовой. Не прошло и десяти минут с начала фильма, как мы увидели в темноте по одному ворами удиравших из кинозала к водке Полянского и других. Когда кончился фильм, мы застали их за накрытым столом: они ели и пили.

- Садитесь, - сказали они, - теперь мы покушаем чего-нибудь, после фильма приятно закусить.

- Нет, - возразили мы, - больше мы не можем ни есть, ни пить; пожалуйста, разрешите нам вернуться в Москву.

Мы насилу встали.

- Вам надо полюбоваться и красивой ночью русской зимы, - предложили нам.

- Зимой-то мы полюбуемся, - говорю я на албанском, - лишь бы избавиться от столовой и от этих пьяниц.

Мы надели пальто и вышли на снег. Мы сделали несколько шагов, и вот остановившийся ЗИМ: двое других друзей Полянского; одного из них, некоего Попова, я знал ещё в Ленинграде; там он был доверенным лицом Козлова, который поспешно произвёл его в чин министра культуры РСФСР. Объятия на снегу.

- Вернитесь, пожалуйста, - просили они, - ещё на часик…- и т.д. и т.п. Мы не согласились и уехали; однако мне досталось. Я простудился, схватил сильный насморк при повышенной температуре и пропустил несколько заседаний съезда. (Всё это я рассказал с целью раскрыть лишь один момент из жизни советских руководителей, тех, которые подорвали советский строй и авторитет Сталина.)

А теперь снова вернёмся к прибытию в Москву до совещания партий.

Козлов, значит, сопровождал нас до дачи. В прошлом, как правило, они возили нас до дома и уезжали; но на сей раз Козлову хотелось показаться «сердечным товарищем». Сняв пальто, он сразу же пошёл прямо в столовую, переполненную бутылками, закуской и чёрной икрой.

- Давайте выпьем и покушаем! - пригласил нас Козлов, - но это было не то. Ему хотелось беседовать с нами с целью разузнать, каково было наше настроение и наша предрасположенность.

Он начал беседу так:

- Теперь комиссия уже закончила проект, и почти все мы согласны с ним. Согласны и китайские товарищи. Имеется ещё 4-5 вопросов, относительно которых ещё не достигнуто общее мнение, но касательно их мы можем выпустить внутреннее заявление.

И, обратившись к Хюсни с целью заручиться его одобрением, сказал ему:

- Не так ли? Хюсни отвечает ему:

- Нет, это не так. Работа не завершена. У нас имеются возражения и оговорки, которые наша партия изложила в письменном заявлении, переданном комиссии.

Козлов побледнел, не смог заручиться его одобрением. Я вмешался и сказал Козлову:

- Это будет серьёзное совещание, на котором все проблемы должны быть поставлены правильно. Многие вопросы в проекте поставлены превратно, но особенно превратно они проводятся в жизнь, в теории и на практике. Всё должно быть изложено в заявлении. Мы не допустим никаких внутренних листков и хвостов. Ничего в темноте, всё в свете. Для этого и проводится совещание.

- Не надо говорить пространно, - сказал Козлов.

Один из нас говорит ему, посмеиваясь: - И в ООН мы говорим вдоволь. Там Кастро выступал четыре часа, а вы-то думаете ограничить нам время выступлений!

Хюсни сказал ему:

- Вы два раза прервали нас в комиссии и не дали договорить.

- Это не должно иметь места, - добавил я. - Вам должно быть ясно, что подобных методов мы не примем.

- Мы должны сохранить единство, иначе это трагедии подобно, сказал Козлов.

- Чтобы сохранить единство, надо высказываться открыто, сообразно с марксистско-ленинскими нормами, - ответили мы ему.

Козлов получил отпор, поднял бокал за меня, закусил и уехал.

Всё время вплоть до начала совещания было занято нападками и контрнападками между нами и ревизионистами всех степеней. Ревизионисты объявили нам войну широким фронтом, и мы также давали отпор по горячим следам их нападкам.

Они старались любой ценой добиться того, чтобы мы на совещании не критиковали их открыто за совершённые преступления. Будучи уверенными в том, что мы не отойдём от своих правильных взглядов и решений, они прибегали и к измышлениям, утверждая, будто то, что мы поставим на совещании, было необоснованно, «вносило раскол», будто мы «трагически» ошибались, будто мы были виновниками» и должны были изменить путь, и т.д. и т.п. Советские усиленно обрабатывали в этом отношении все делегации братских коммунистических и рабочих партий, которые должны были принять участие в совещании. Что касается до себя, то они прикидывались «непогрешимыми», «невинными», «принципиальными», вели себя так, будто они держали в руках судьбу марксистско-ленинской истины.

Провокации и давление на нас приняли открытый характер. На приёме, устроенном в Кремле по случаю 7 ноября, ко мне подошёл бледный как смерть Косыгин и стал читать мне sermon (по-французски: проповедь) о дружбе.

- Дружбу с Советским Союзом, основанную на марксизме-ленинизме, мы будем беречь и отстаивать, - заметил я.

- В вашей партии имеются враги, которые ополчаются против этой дружбы, - сказал Косыгин.

- Спроси-ка его, - обращаюсь к Мехмету Шеху, который хорошо владел русским языком, - кто это за враги в нашей партии? Пусть он нам скажет.

Косыгин попал впросак, начал хмыкать и говорить:

- Вы неправильно поняли меня.

- Бросьте! - сказал ему Мехмет Шеху, - мы вас поняли очень хорошо, но вы не смеете говорить открыто.

Мы ушли, покинули эту ревизионистскую мумию.

(В течение всего вечера советские не оставляли нас одними и в покое: они изолировали нас друг от друга и окружали по заранее подготовленной мизансцене.)

Вскоре нас окружили маршалы Чуйков, Захаров, Конев и др. Они по указке пели на иной лад: «Вы, албанцы, боевой народ, здорово воевали, вы как следует выстояли, пока не одержали победу над гитлеровской Германией», и Захаров продолжал забрасывать камнями германский народ. В этот момент к нам подошёл Шелепин. Он стал возражать Захарову относительно сказанного им по адресу немцев. Возмущённый Захаров, не считаясь с тем, что Шелепин был членом Президиума и начальником КГБ, говорит ему: «Ну тебя, чего ты вмешиваешься в разговор, не тебе учить меня, кто такие немцы! Когда я воевал с ними, ты был молокососом».

В ходе этой беседы надменных маршалов, опьянённых водкой, Захаров, который когда-то был начальником Военной Академии им. Ворошилова, стал говорить комплименты Мехмету Шеху, который вместе с другими товарищами был направлен туда обучаться сталинскому военному искусству. Перебив его, Мехмет Шеху сказал: «Спасибо вам за комплименты, но не хотите ли вы сказать, что и ныне, здесь, в Георгиевском зале, мы являемся старшим и подчинённым, начальником и слушателем?»

В беседу вмешался маршал Чуйков, который был не менее пьяным; он сказал: «Мы хотим сказать, что албанская армия всегда должна стоять на нашей стороне.». Мы тут же ответили ему: «Наша армия является и останется верной своему народу и преданно будет отстаивать на пути марксизма-ленинизма дело строительства социализма; она была и остаётся оружием диктатуры пролетариата в Албании, признаёт и будет признавать только руководство Албанской партии Труда. Этого вы ещё не знаете, товарищ маршал Чуйков? Тем хуже для вас!»

Маршалы получили отпор. Кто-то из них, не помню, Конев или кто-то другой, видя, что беседа не прошла по их расчётам, вмешался и вставил: «Прекратим эти разговоры, давайте выпьем стаканчик за дружбу между двумя нашими народами и двумя нашими армиями».

Однако, наряду с этой лихорадочной антиалбанской и антимарксистской деятельностью, Хрущёв и хрущёвцы открыто напали на нас в материале, посланном ими китайцам, в котором они обрушивались и на них. Этот материал они вручили всем делегациям, включая и нашу делегацию. В этом материале, как уже известно, хрущёвцами Албания не считалась больше социалистической страной. Хрущёв, с другой стороны, в ходе беседы говорил Лю Шаоци: «Мы проиграли Албанию, но не проиграли чего-либо значительного: вы выиграли её, но вы не выиграли чего-либо значительного. Партия Труда была и остаётся слабым звеном в международном коммунистическом движении».

Тактика хрущёвцев нам была ясна. Они прежде всего угрожали нам словами: «Это от нас зависит, быть или нет вам социалистической страной, так что во вручённом вам материале Албания больше не фигурирует социалистической страной», и, во-вторых, они угрожали другим, говоря им, что «Албанская партия Труда не является марксистско-ленинской партией, поэтому тот, кто будет защищать её как таковую, тот допустит ошибку и будет осуждён вместе с Албанской партией Труда». Другими словами, это означало: «Вам, коммунистическим и рабочим партиям, которые придёте на совещание, уже сейчас надо уяснить себе, что то, что скажет Энвер Ходжа на совещании, это измышления, это слова антисоветчика».

На совещании стало ясно, как были заблаговременно подготовлены Ибаррури, Гомулка, Деж и другие.

За несколько дней до моего выступления на совещании Хрущёв попросил встречи со мной, понятно, с целью «убедить» нас изменить позицию. Мы решили пойти на эту встречу, чтобы ещё раз разъяснить хрущёвцам, что мы не отойдём от наших позиций. Но тем временем мы прочитали материал, о котором шла речь выше. Я встретился с Андроповым, который в те дни суетился, как связной Хрущёва.

- Сегодня я прочёл материал, в котором Албания не фигурирует как социалистическая страна, - сказал я ему.

- Какое отношение это письмо имеет к Албании? - бесстыдно спросил меня Андропов, который был одним из авторов этого низкопробного документа.

- Это письмо делает невозможной мою встречу с Хрущёвым, - заметил я. Андропов оторопел и проговорил:

- Это очень серьёзное заявление, товарищ Энвер.

- Да, - сказал я ему, - очень серьёзное! Передайте Хрущёву, что быть или не быть Албании социалистической страной, это не он решает. Это кровью решили албанский народ и его марксистско-ленинская партия.

Андропов попугаем повторил ещё раз:

- Но ведь это материал о Китае, товарищ Энвер, и не имеет никакого отношения к Албании.

- Своё мнение, - закончил я беседу, - выскажем на совещании партий. До свидания.

Розданное обвинительное письмо против Китая было низкопробным антимарксистским документом. Им хрущёвцы решили продолжить в Москве то, что не докончили в Бухаресте. Вновь они прибегли к коварной, троцкистской тактике. Этот объёмистый материал против Китая они раздали перед совещанием в целях подготовки почвы и обработки делегаций остальных партий с тем, чтобы запугать китайцев и заставить их, если они не подчинятся, быть, по меньшей мере, умеренными. Этот антикитайский материал нас не удивил, напротив, он дальше укрепил в нас убеждённость в правоте марксистско-ленинской линии и марксистско-ленинских позиций нашей партии в защиту Коммунистической партии Китая. Материал навёл порядочную скуку на участников совещания, которые восприняли его не так, как это предполагали хрущёвцы. На совещании образуются трещины и это будет в пользу марксизма-ленинизма. Мы могли рассчитывать, что 7-10 партий скорее станут на нашу сторону, если не открыто, то, по крайней мере, неодобрением враждебного предприятия хрущёвцев.

Китайская делегация, как оказалось, пришла на московское Совещание с мыслью, что страсти могли угомониться, и первоначально они подготовили материал, пронизанный примиренческим духом и терпимостью по отношению к позициям и деяниям хрущёвцев. С ним должен был выступить Дэн Сяопин. По-видимому, они подготовились занять позицию «в двух-трёх вариантах». Это нам показалось странным после жестоких выпадов, совершённых в Бухаресте против Коммунистической партии Китая и Мао Цзэдуна. Однако, когда хрущёвцы пошли в атаку, прибегая к жестоким выпадам, наподобие тех, которые содержались в розданном перед совещанием материале, китайцам пришлось полностью изменить подготовленный материал, бросить примиренческий дух, с тем чтобы своей позицией ответить на выпады Хрущёва.

Совещание открылось при жутком состоянии. Нас не без умысла посадили около трибуны ораторов, с тем чтобы мы оказались под указательным пальцем антимарксистских хрущёвских «прокуроров». Но, вопреки их ожиданиям, это мы стали прокурорами, обвинителями ренегатов и предателей. Они сидели на скамье подсудимых. Мы сидели с поднятой головой, потому что стояли за марксизм-ленинизм. Хрущёв схватывался за голову обеими руками всякий раз, когда на него сбрасывались бомбы нашей партии.

На совещании Хрущёв придерживался коварной тактики. Он выступил первым, произнёс якобы умеренную, мирную речь, без открытых выпадов, с изысканными фразами, с тем чтобы задать тон совещанию и создать впечатление, что оно должно быть тихим, внушать его участникам, что не следует нападать друг на друга (они напали первыми), надо сохранить единство (социал-демократическое) и т.п. Этим он хотел сказать: «Мы не хотим распрей, не хотим раскола, ничего такого не произошло, всё идёт хорошо».

Хрущёв в своей речи полностью высказал свои ревизионистские воззрения, он атаковал Коммунистическую партию Китая и Албанскую партию Труда, как и те, которые последуют за этими партиями, не упоминая при этом ни одной из них по имени. Этой тактикой в своей речи он хотел предупредить нас: «Выбирайте: либо выпады вообще, без адреса, хотя всем известно, о ком идёт речь, либо же, если вам так не нравится, мы атакуем вас открыто». На деле, из выступивших 20 делегатов-марионеток только 5-6 атаковали Китай, основываясь на материале советских.

Хрущёву и его марионеткам было известно, что мы объявим войну хрущёвскому и мировому современному ревизионизму, поэтому они как в комиссии, так и в своих выступлениях настаивали на необходимости включить в проект положение о фракциях и групповщине в международном коммунистическом движении, а также оценки XX и XXI съездов Коммунистической партии Советского Союза и некоторые другие вопросы, против которых мы выступали. Было очевидно, что Хрущёв, который отрёкся от ленинизма и ленинских норм и который, как он сам утверждал, «обладал наследием и монополией ленинизма», хотел своей дирижёрской палочкой руководить всеми коммунистическими и рабочими партиями мира, держать их под своим диктатом. Тот, кто выступал против его линии, выработанной XX и XXI съездами, объявлялся фракционером, антимарксистом, сторонником групповщины. Понятно, что таким образом Хрущёв готовил дубинку против Коммунистической партии Китая и Албанской партии Труда, готовился принять меры к исключению нас из международного коммунистического движения, в котором, по его расчётам, должны были господствовать антимарксистские идеи.

За ним один за другим выступило 15-20 других, которые, будучи заранее подготовленными и обработанными, вторили Хрущёву:

«Ничего такого не произошло, ничего нет между нами, тишина царит, всё идёт хорошо». Какой низкопробный блеф для хрущёвцев, которые манипулировали этими подкупленными, чтобы прикидываться принципиальными! Вот таков был общий тон. «Часы уже были сверены», как это говорил некогда Живков в какой-то своей речи, которую Хрущёв в Бухаресте процитировал как «историческое» изречение.

Между тем как совещание продолжало свою работу, советские, в частности Хрущёв, порядочно боялись нашего выступления и старались любой ценой убедить нас отказаться от своих взглядов или хотя бы смягчить нашу позицию. Когда мы отказались встречаться с Хрущёвым, они попросили Тореза посредничать. Торез пригласил нас на ужин и прочёл нам лекцию о «единстве» и посоветовал нам быть «сдержанными и хладнокровными». Морис Торез, конечно, был в курсе дела, ибо мы уже беседовали с ним, так что было очевидно, что он теперь выступал эмиссаром Хрущёва. Но тщетно он старался. Мы отклонили все его предложения, и он пригрозил нам.

- На вас ополчится совещание.

- Мы никого не боимся, потому что стоим на правильном пути, - ответили мы ему.

Увидев, что и посредничество Тореза ни к чему не привело, советские стали настоятельно просить нас встретиться с Микояном, Козловым, Сусловым, Поспеловым и Андроповым. Мы дали согласие. На этой встрече, которая состоялась на даче в Заречье, советские изображали дело так, будто ничего не произошло, будто они ни в чём не были виновны, наоборот, по-ихнему, виновна была Албанская партия Труда! Это мы, видите ли, обостряли отношения с Советским Союзом, и они потребовали от нас прямо сказать им, почему мы это делали!

Мы отвергли их обвинения и утверждения и на неопровержимых фактах доказали им, что не мы, а они своими позициями и деяниями обострили отношения между нашими партиями и нашими странами.

Со своей стороны, люди Хрущёва совершенно без зазрения совести отрицали всё вплоть до своего посла в Тиране, которого они обозвали дураком, пытаясь взвалить на него свои провинности. Они пытались во что бы то ни стало задобрить нас, чтобы мы замолчали. Они предложили нам и кредиты, и трактора. Но мы, изобличив их, сказали: «Вы тщетно стараетесь, если не признаете и не исправите свои тяжкие ошибки». Назавтра вновь пришли к нам Козлов и Микоян, но ничего не добились.

Наступало время нашего выступления, и они предприняли последнюю попытку - попросили нас встретиться с Хрущёвым в Кремле. По всей видимости, Хрущёв ещё понапрасну надеялся, что ему удастся «переубедить нас»; мы дали согласие, но отказались встретиться в назначенный им час, чтобы этим сказать ему: «ты не можешь даже время встречи назначать, его назначаем мы». Кроме этого, ещё до встречи с ним, нам хотелось направить ему «устное послание». Своим аппаратом мы установили, что в отведённой нам резиденции везде нас подслушивали через микрофоны. Только в одной бане не было установлено микрофона. Когда было холодно и мы не могли беседовать на улице, мы были вынуждены беседовать в бане. Это заинтриговало советских, они хотели знать, где мы беседовали, и, спохватившись, попытались установить микрофон и в бане. Наш офицер застал советского техника за «операцией» - он якобы ремонтировал баню; наш человек сказал ему: «Не надо, баня работает исправно».

Наше посольство тоже было переполнено аппаратами для подслушивания, и мы, зная это, назначив время встречи, покинули Кремль и приехали в посольство. Мы включили свой аппарат, и он дал нам сигналы о том, что нас подслушивают со всех сторон. Тогда Мехмет Шеху направил Хрущёву и другим 10-15 минутное «послание» на русском языке, назвав их «предателями», «подслушивающими нас», и т.д. и т.п. Так что, когда мы прибыли в Кремль, ревизионисты уже получили наше «приветствие».

Встреча прошла в кабинете Хрущёва, и он начал, как обычно:

- Слушаем вас, говорите.

- Вы попросили встречи с нами, - сказал я, - говорите вы первыми.

Хрущёв вынужден был согласиться. С самого начала мы убедились, что он действительно пришёл на встречу в надежде, что ему удастся, если не ликвидировать, то, по крайней мере, смягчить критику, с которой мы выступим на совещании. К тому же, эту встречу, даже если она не даст никаких результатов, он использует, как обычно, в качестве «аргумента» перед представителями остальных партий для того, чтобы сказать им: «вот мы ещё раз протянули руку албанцам, но они остались на своём».

Хрущёв и другие старались взвалить вину на нашу партию и изображали удивлённого, когда мы рассказывали им историю возникновения разногласий между нашими партиями.

- Я не знаю, чтобы у меня был какой-либо конфликт с товарищем Капо в Бухаресте, - бесстыдно говорил Хрущёв.

- Центральный Комитет нашей партии, - сказал я ему, - не одобрял и не одобряет Бухареста.

- Это неважно. Но дело в том, что и до Бухареста вы не были согласны с нами и этого вы нам не говорили.

Шарлатан, конечно, лгал, причём лгал с умыслом. Разве не этот самый Хрущёв в апреле 1957 года хотел грубо прекратить переговоры? Разве мы ещё раньше, в 1955 и 1956 годах, не говорили ему и Суслову о наших возражениях в связи с отношением к Тито, Надю, Кадару и Гомулке?

Мы упомянули ему некоторые из этих фактов, и Микоян вынужден был признать их вполголоса.

Однако Хрущёв, когда видел, что его припирали к стене, прыгал с пятого на десятое, перескакивал из темы к теме, и нельзя было говорить с ним о крупных принципиальных вопросах, которые, в сущности, были источниками разногласий. К тому же его даже не интересовало упоминание этих вещей. Он добивался подчинения Албанской партии Труда, албанского народа, он был их врагом.

- Вы не за урегулирование отношений, - резко сказал Хрущёв.

- Мы хотим урегулировать их, но сперва вы должны признать свои ошибки, - ответили. мы ему.

Беседа с нами раздражала Хрущёва. Он, конечно, не привык, чтобы малая партия и малая страна решительно возражали против его позиций и действий. Такова была их шовинистическая логика, свойственная патронам, логика этих антимарксистов, которые, как и империалистическая буржуазия, считали малые народы и малые страны своими вассалами, а их права - разменной монетой. Когда мы открыто сказали ему об ошибках его и его людей, он стал на дыбы:

- Вы меня оплёвываете, - завопил он. - С вами нельзя беседовать. Только Макмиллан (премьер-министр Великобритании) попытался говорить со мной так.

- Товарищ Энвер не Макмиллан, так что берите свои слова обратно, возмущённо ответил ему Хюсни.

Мы вчетвером встали и покинули их, не подав им даже руку, мы не попали в их ловушки, сплетённые угрозами и лицемерными обещаниями.

Это была последняя беседа с этими ренегатами, которые ещё прикидывались марксистами. Однако борьба нашей партии, настоящих марксистско-ленинских партий и сами контрреволюционные действия этих ренегатов с каждым днём всё больше срывали с них демагогические маски.

Итак, эти попытки не имели никакого успеха, мы ни на йоту не отошли от своей позиции, да и ничего мы не изменили и не смягчили в нашей речи.

Я не стану распространяться о содержании речи, с которой я выступил в Москве от имени нашего Центрального Комитета, ибо она опубликована, а взгляды нашей партии на поставленные нами проблемы теперь уже всемирно известны. Мне хотелось бы лишь указать на то, как прореагировали последователи Хрущёва, прослушав наши выпады против их патрона. Гомулка, Деж, Ибаррури, Али Ята, Багдаш и многие другие поднимались на трибуну и соревновались в своём усердии мстить тем, кто «поднял руку на партию-мать». Было и трагично, и смешно смотреть как эти люди, выдававшие себя за политиков и руководителей, у которых «ума палата», поступали как наймиты, как hommes de paille (по-французски: подставные лица), как заведённые и связанные за кулисами марионетки.

В перерыве между заседаниями ко мне подходит Тодор Живков. У него тряслись губы и подбородок.

- Поговорим, брат, - говорит он мне.

- С кем? - спросил я. - Я выступил, вы слушали, полагаю; вас кто подослал, не Хрущёв ли? Мне нечего беседовать с вами, поднимитесь на трибуну и говорите.

Он стал бледным, как полотно и сказал: - Обязательно поднимусь и дам вам ответ.

Когда мы выходили из Георгиевского зала, чтобы уехать в резиденцию, Антон Югов, у самого верха лестниц взволнованно спросил нас: - Куда ведёт вас этот путь, братья?

- Вас куда ведёт путь Хрущёва, а мы идём и всегда будем идти по пути Ленина, - ответили мы ему. Он опустил голову, и мы расстались, не подав ему руку.

После моего выступления, Мехмет Шеху и я покинули резиденцию, в которой разместили нас советские, и поехали в посольство, где мы пробыли всё время нашего пребывания в Москве. Когда мы покидали их резиденцию, советский офицер госбезопасности конфиденциально сказал товарищу Хюсни: «Товарищ Энвер правильно поступил, что ушёл отсюда, ибо здесь его жизнь была в большой опасности». Хрущёвцы были готовы на всё, так что мы приняли нужные меры. Мы разослали работников нашего посольства и помощников нашей делегации по магазинам запастись продовольствием. Когда настало время нашего отъезда, мы отказались отправиться на самолёте, ибо такой «несчастный случай» мог легче произойти. Хюсни и Рамиз остались ещё в Москве, они должны были подписать заявление, тогда как мы с Мехметом Шеху поездом уехали из Советского Союза, совершенно не принимая пищи от их рук. Мы прибыли в Австрию, а оттуда поездом через Италию доехали до Бари, потом на нашем самолёте вернулись в Тирану живы-здоровы и пошли прямо на приём, устроенный по случаю праздников 28-29 ноября. Наша радость была велика, ибо задачу, возложенную на нас партией, мы выполнили успешно, с марксистско-ленинской решимостью. К тому же и приглашённые, товарищи по оружию, рабочие, офицеры, кооперативисты, мужчины и женщины, стар и млад - все были охвачены энтузиазмом и демонстрировали тесное единство, как всегда, и тем более в эти трудные дни.

Хрущёв и все его последователи прилагали много усилий к тому, чтобы в принятом документе международного характера была отражена вся линия хрущёвских ревизионистов, искажавшая основные положения марксизма-ленинизма о природе империализма, о революции, мирном сосуществовании и т.д. Однако делегации нашей партии и Коммунистической партии Китая решительно выступили в комиссии против этих извращений и осудили их. Мы добились исправления многих положений, многие тезисы ревизионистов были отвергнуты, а многие другие были переформулированы правильно, покуда не получился окончательный документ, который был принят всеми участниками Совещания.

Хрущёвцы вынуждены были принять этот документ, но Хрущёв заранее заявил о нём, что «Документ явился компромиссом, и компромиссам не суждено долго жить». Было очевидно, что Хрущёв сам нарушит Заявление московского Совещания и обвинит нас в том, будто это мы нарушали установки и решения этого Совещания.

И после московского Совещания наши отношения с Советским Союзом и с московскими ревизионистами продолжали ухудшаться, покуда последние полностью не порвали эти отношения в одностороннем порядке.

На последней встрече, которую 25 ноября имели в Москве с Хюсни и другими членами нашей делегации, Микоян, Косыгин и Козлов открыто прибегли к угрозам. Микоян сказал им: «Вы и дня не можете прожить без экономической помощи с нашей стороны и со стороны других стран лагеря социализма». «Мы готовы затянуть ремень, питаться травой, - ответили им Хюсни и остальные товарищи, - но вам не подчинимся; вам не поставить нас на колени».

Ревизионисты полагали, что искренняя любовь нашей партии и нашего народа к Советскому Союзу сыграет роль в пользу ревизионистов Москвы, они надеялись, что наши многочисленные кадры, которые учились в Советском Союзе, превратятся в сплочённый раскольнический блок в партии против руководства. Эту мысль Микоян высказал словами: «Когда Партия Труда узнает о вашем поведении, она встанет против вас». «Просим вас присутствовать на каком-либо из собраний в нашей партии, когда мы будем обсуждать эти проблемы, - сказали ему члены нашей делегации, - и вы увидите, каково единство нашей партии, какова её сплочённость вокруг своего руководства».

Ревизионисты угрожали нам не только на словах. Они перешли к действию. Саботажническая деятельность Москвы и её специалистов в экономической области шла по восходящей линии.

Вся партия и весь народ были поставлены в известность о происходивших событиях и о положении, сложившемся особенно после московского Совещания. Мы знали, что нападки, провокации и шантаж станут усиливаться и интенсифицироваться как никогда раньше; мы были уверены, что Хрущёв изольёт свой гнев на нас, на нашу партию и на наш народ, с тем чтобы поставить нас на колени при помощи мощных средств. Партии и народу мы говорили, положа руку на сердце, объяснили им всё, что произошло, разъяснили им опасную деятельность хрущёвских ревизионистов. Как всегда, партия и народ проявили свою высокую зрелость, свой блестящий революционный патриотизм, свою любовь и верность Центральному Комитету партии, правильной линии, которой мы всегда придерживались. Они глубоко осознали трудные ситуации, которые мы переживали, поэтому до максимума напрягали свои нервы и свою энергию, полностью мобилизовали свои силы, в результате ещё больше закалилось наше единство, и советские ревизионисты оказались перед каменной стеной. 1961 года явился годом суровых испытаний. Везде, в каждом секторе хладнокровно и решительно отражались провокации, инсинуации и саботажнические действия хрущёвцев, которые провалились во всём. Москва, а вслед за ней все столицы её сателлитов начали оказывать на нас экономическое давление. Ревизионисты сначала, в виде серьёзного давления, приостановили все заключённые контракты и соглашения, с тем, чтобы затем разорвать их подобно гитлеровцам. Они стали отзывать специалистов, рассчитывая на то, что у нас всё застрянет. Но они грубо ошиблись.

Влёрская база стала яблоком раздора. Не было никакого сомнения в том, что база была наша. Мы никогда не могли согласиться с тем, чтобы хоть пядь нашей земли была под пятой чужеземцев. По официальному, чётко сформулированному и подписанному обоими правительствами соглашению, в котором не было места никакой двусмысленности, Влёрская база принадлежала Албании и одновременно должна была служить и защите социалистического лагеря. Советский Союз, указывалось в соглашении, должен предоставить 12 подводных лодок и несколько вспомогательных судов. Мы должны были подготовить кадры и подготовили их, должны были принять и уже приняли корабли, а также и четыре подводные лодки. Наши экипажи были готовы принять и восемь остальных подводных лодок.

Но уже возникли идеологические разногласия между обеими партиями, и невозможно было, чтобы Хрущёв не отражал их в таком невралгическом пункте, как Влёрская военно-морская база. Он и его люди намеревались извратить достигнутое официальное соглашение, преследуя две цели: во-первых, оказывать на нас давление, чтобы подчинить нас, и, во вторых, в случае неповиновения с нашей стороны, они попытались бы завладеть базой, что-бы иметь её в качестве мощного исходного пункта для захвата всей Албании.

Специалисты, советники и другие советские военные на Влёрской базе усилили, особенно после бухарестского Совещания, трения, распри и инциденты с нашими моряками. Советские прекратили все виды снабжения базы, предусмотренные достигнутым соглашением; в одностороннем порядке были приостановлены все начатые работы, усилились провокации и шантаж. Этой яростной антиалбанской и антисоциалистической деятельностью руководили работники советского посольства в Тиране, как и главный представитель главного командования вооружённых сил Варшавского Договора, генерал Андреев. Советские люди на базе, по приказу сверху, совершали бесчисленные скверные хулиганские поступки и всё же «страховки ради» пытались обвинить наших людей в хулиганских поступках, которые они сами совершали. Бесстыдство и цинизм дошли до того, что «главный представитель» Андреев направил Председателю Совета Министров Народной Республики Албании ноту, в которой он жаловался, что албанцы «совершают непристойные поступки на базе». Но что это за «поступки»? «Такой-то албанский матрос бросил на борт советского корабля окурок», «мальчишки Дуката говорят советским детям: «убирайтесь домой»», «албанский официант одного клуба сказал нашему офицеру: «хозяин здесь я, а не ты» и т.д. Генерал Андреев жаловался Председателю Совета Министров албанского государства даже на то, что какой-то неизвестный мальчишка тайком нагадил у здания советских военных!

С возмущением и по праву один наш офицер дал Андрееву заслуженный отпор:

- Зачем, товарищ генерал, - сказал он ему, - не поднимаете ключевые проблемы, а занимаетесь такими мелочами, которые не относятся к компетенциям даже командиров кораблей, а входят в круг обязанностей мичманов и руководителей организаций Демократического фронта городских кварталов?!

Мы бдительно и в то же время хладнокровно следили за развитием ситуации и постоянно наказывали нашим товарищам проявлять осмотрительность, терпение, но ни в коем случае не подчиняться и не поддаваться на провокации агентов Хрущёва.

- Во избежание беспорядков и инцидентов в будущем, - предложили советские, - Влёрскую базу полностью отдать советской стороне!

Ни за что на свете мы не согласились бы с таким решением, ибо это означало бы обречь себя на рабство. Мы решительно выступили против них, напомнив им соглашение, по которому база была наша и только наша.

Чтобы облечь своё предложение в краску совместного решения, они использовали совещание Варшавского Договора, состоявшееся в марте 1961 года, где Гречко настоятельно потребовал, чтобы Влёрская база полностью перешла в руки советских, находилась под «непосредственным командованием» главнокомандующего вооружёнными силами Варшавского договора, т.е. самого Гречко.

Мы решительно и с возмущением отклонили подобное предложение и, несмотря на то, что другими решение уже было принято мы решительно заявили:

- Единственное решение заключается в том, чтобы Влёрская база оставалась в руках албанской армии. Никакого другого решения мы не допустим.

Тогда хрущёвцы решили не передать нам 8 подводных лодок и других военных кораблей, которые по соглашению принадлежали Албании. Мы настаивали на этом, так как они были нашей собственностью и потребовали, чтобы советские экипажи ушли, передав все средства нашим морякам, как было сделано и с первыми четырьмя подводными лодками. Помимо «главного представителя» Андреева, советские ревизионисты направили в Тирану ещё некоего контрадмирала. Вся эта группа состояла из офицеров советской госбезопасности, посланных к нам для организации беспорядков, саботажнической и диверсионной деятельности на Влёрской базе.

- Мы не отдадим вам кораблей, ибо они наши, - говорили они.

Мы показали им государственное соглашение, и они нашли другой предлог.

- Ваши экипажи не готовы принять их. Они не подготовлены в должной степени.

Всё это были предлоги. Наши моряки окончили соответствующие школы, они уже несколько лет готовились и неизменно доказывали, что были вполне в состоянии принять подводные лодки и другие корабли. Сами советские за несколько месяцев до обострения положения заявили, что наши экипажи были уже подготовлены к принятию принадлежавших им средств.

И относительно этого мы дали им достойную отповедь. На базе наши офицеры и матросы решительно, хладнокровно и с железной дисциплиной выполнили все отданные нами приказы. Провокации советских на базе усилились особенно, когда мы были в Москве на Совещании 81 партии. Товарищи из нашего Политбюро в Тиране держали нас в курсе событий, а мы из Москвы давали им указания и советовали им хранить хладнокровие, остерегаться провокаций, повышать бдительность и принять нужные меры в военном отношении во Влёре и во всей стране, чтобы армия была в полной готовности.

Советские офицеры, находившиеся в Албании, приказы о том, как вести себя, получали прямо из Москвы, где в те дни мы имели острые споры с Хрущёвым, Микояном, Сусловым и др.

Ещё на первой встрече, которую Микоян и его коллеги имели с нами 10 ноября в Москве, взяв слово, он попытался напугать нас:

- Ваши офицеры на Влёрской базе, - сказал он, - плохо обращаются с нашими. Не хотите ли вы выйти из Варшавского Договора?

Мы тут же дали заслуженный отпор Микояну, который, после целого ряда лет «замечаний» и «советов», теперь угрожал нам. Мы напомнили ему низменные поступки советских офицеров на Влёрской базе, особенно подлые деяния одного из советских «контрадмиралов» который, сказал я Микояну, «может быть кем угодно, но не контрадмиралом»; я напомнил ему заявления Гречко и Малиновского, которые также грозили нам исключением из Варшавского Договора и т.д.

Он замялся и увильнул от ответа, стараясь не брать ничего на себя, однако два дня спустя с такой же угрозой обратился к нам и Хрущёв.

Если хотите, мы можем снять базу, вскрикнул он в то время, как мы говорили о возникших больших разногласиях.

- Вы этим угрожаете нам? - заметил я.

- Товарищ Энвер, не повышайте голоса, - вмешался Хрущёв. - Подводные лодки - наши.

- И ваши и наши, - ответил я, - ведь мы боремся за социализм. Территория базы - наша. Относительно подводных лодок у нас имеются подписанные соглашения, признающие за албанским народом права на них. Я защищаю интересы своей страны. Так что, знайте, база наша и нашей останется.

После нашего возвращения из Москвы провокации на базе усилились и, в целях внушения и оказания давления на нас, в Тирану прибыли заместитель советского министра иностранных дел Фирюбин и два других «зама»: первый заместитель начальника генерального штаба Советской армии и Советского военно-морского флота Антонов и заместитель начальника генерального штаба Советского военно-морского флота Сергеев.

Они приехали якобы для того, чтобы «договориться», а на деле они принесли нам ультиматум: Влёрскую базу полностью поставить под единую советскую команду, подчиняющуюся главнокомандующему вооружёнными силами Варшавского Договора.

- Здесь хозяевами являемся мы, - коротко и ясно ответили мы им. - Влёра была наша и нашей остаётся.

- Это решение командования Варшавского Договора, - угрожающе заявил Фирюбин, бывший советский посол в Белграде во время примирения Хрущёва с Тито.

Мы дали ему достойную отповедь, и он, попытавшись запугать нас заявлением: «Мы отберём у вас корабли, и вас поглотят империалисты», уехал обратно вместе с обоими сопровождавшими его генералами.

За ним в Тирану прибыл командующий Черноморским флотом, адмирал Касатонов, с задачей забрать не только 8 подводных лодок и плавучую базу, которые обслуживали советские экипажи и которые также были собственностью албанского государства, но и ранее принятые нами подводные лодки. Мы решительно заявили ему: либо в соответствии с соглашением отдайте нам подводные лодки, либо за короткий срок (мы назначали ему срок) немедленно удалитесь из залива только с подводными лодками, которые обслуживаются вашими экипажами. Вы нарушаете соглашение, вы грабите наши подводные лодки, и за это вы расплатитесь.

Адмирал замялся, постарался смягчить нас, но напрасно. Он отказался передать нам подводные лодки, уехал во Влёру, сел в командную подлодку, а остальные выстроил в боевой порядок. Мы отдали нашим приказ занять Сазанский пролив и стволы орудий навести на советские суда. Адмирал Касатонов, который хотел запугать нас, ужаснулся. Он оказался в положении мыши в мышеловке, и, если бы он попытался осуществить свой план, мог бы оказаться на дне моря. В этих условиях адмирал вынужден был забрать только подводные лодки, обслуживаемые советскими экипажами, и, поджавши хвост, выйти из залива и убраться восвояси. Наша земля раз и навсегда избавилась от большого зла.

Их подлые поступки на Влёрской базе, особенно в последний год, были возмутительными и такими многочисленными, что их не счесть. Однако в такой щекотливой обстановке группа наших офицеров на базе смело и умело защищала партию от заговорщиков, провокаторов и шовинистов, которые полностью извратили чувства советских моряков, пробили резервуары, переломали койки, перебили стёкла окон в зданиях, где они жили и работали, и т.д. Они пытались увести с собой всё, до последнего болта, но своего они не добились. Мы твёрдо стояли, с достоинством защищая наши права, хладнокровно отражая атаки и провокации, а они пришли в замешательство.

Советские ревизионисты взбесились. Они прибегали ко всякого рода саботажу, нарушили соглашения. Они вынуждены были отозвать своего посла Иванова, а вместо него послать некоего Шикина. Он должен был подготовить последний акт враждебного дела советских ревизионистов - раскол партии. Хрущёвцы намеревались осуществить раскол нашей партии на её IV съезде (проходил с 13 по 20 февраля 1961 года), к которому мы готовились. Напрасно они надеялись добиться на нашем съезде того, чего им не удалось осуществить другими путями; они надеялись, что съезд осудит линию, которой придерживалось руководство нашей партии в Бухаресте и в Москве. В то время буржуазия и реакция, которые были проинформированы и прямо или косвенно подбиты хрущёвцами, титовцами и их агентами, развернули клеветническую кампанию против нашей страны и нашей партии. Они надеялись, что и в Албании произойдёт ревизионистский катаклизм. «Энвер Ходжа, шеф Коммунистической партии Албании, скоро будет снят с занимаемого поста в результате Совещания коммунистических руководителей мира, состоявшегося в прошлом месяце в Москве», - передавало в канун нашего IV съезда какое-то западное телеграфное агентство в своём комментарии, ссылаясь на белградские источники.

«Согласно утверждениям исследователей Восточной Европы, Москва воспользуется своим влиянием, чтобы произвести изменения в Коммунистической партии Албании, которая на московском Совещании придерживалась твёрдой линии, - сообщали в те дни телеграфные агентства империалистических стран, и добавляли: «Хотя коммунистический Китай принял советскую линию, албанцы упорно отстаивают свои позиции».

Мы с пренебрежением читали эти сообщения гадальщиков из лагеря империализма, хорошо зная, чья рука писала их.

25 ноября 1960 года на встрече, состоявшейся между делегациями АПТ и КПСС, сам Микоян сказал товарищам из нашей делегации:

- Вы увидите, какие трудные ситуации сложатся для вашей партии и вашего народа в результате вашего поворота в отношениях с Советским Союзом.

Подобные угрожающие заявления, то открытые, то прикрытые, мы слышали отовсюду.

Несмотря на это, мы хладнокровно продолжали свой путь: пригласили на свой съезд делегации из Коммунистической партии Советского Союза и из остальных коммунистических и рабочих партий. Из Советского Союза приехали Поспелов и Андропов, из Чехословакии - некий Барак, министр внутренних дел, впоследствии посаженный в тюрьму за воровство, и др. Пусть они своими собственными глазами увидят, кто такие Албанская партия Труда и албанский народ, пусть они попробуют осуществить свои скрытые намерения. Они попали бы рукой в западню.

Съезд открылся в обстановке неописуемого энтузиазма и единства партии и народа. День открытия съезда превратился в настоящий всенародный праздник. Народ сопровождал делегатов до здания, где должна была проходить работа съезда, приветствуя их цветами, песнями и танцами. Съезд уже начал свою работу, а праздник на улице всё продолжался. Это был первый ответ, с самого начала данный хрущёвским, титовским и другим ревизионистам. Другие же сокрушительные удары они получили на самом съезде.

Никогда и в голову не приходило Поспелову, Андропову и их лакеям, что они попадут в такой огонь, который наши сердца согревал и укреплял, а их сжигал и ослеплял. За всё время работы съезда со всем своим блеском проявлялись стальная сплочённость нашей партии вокруг своего Центрального Комитета, высокая зрелость и тонкое марксистско-ленинское чутьё делегатов, бдительность, дальнозоркость и готовность каждого делегата дать достойную отповедь любой вылазке ревизионистских «друзей».

Речь Поспелова, которая по расчётам ревизионистов должна была вызвать раскол на нашем съезде, совершенно не вызвала аплодисментов, наоборот, делегаты съезда встретили её холодно и с пренебрежением. Андропов с ложи открыто указывал своим марионеткам, когда аплодировать, когда сидеть, а когда вставать. Было воистину смешно смотреть на них. Они полностью дискредитировали себя как своим поведением, так и своими непристойными поступками.

На съезде присутствовал также представитель Коммунистической партии Китая, Ли Сяньнянь, который всё время истуканом сидел при виде энтузиазма делегатов. Он с трибуны съезда сказал несколько хороших слов в адрес нашей партии, однако нам «посоветовал» быть сдержанными и осторожными и не прекращать переговоры с Хрущёвым. Мы же делали своё.

При виде монолитной сплочённости наших рядов, в которых не было даже тени раскола, хрущёвцы усилили вмешательство, давление и шантаж. Они во всём и везде провоцировали нас.

- Что это такое?! - разгневанно обратился Андропов к сопровождавшему его работнику аппарата Центрального Комитета партии. - Зачем такие бурные возгласы в адрес Энвера Ходжа?!

- Идите спросите их самих! - ответил ему наш товарищ. - Кстати, скажите, - спросил его наш товарищ, - что же чествовать, если не марксизм-ленинизм, если не партию и её руководство?! Или же вы думаете предложить нам поставить во главе партии кого-либо другого?

Андропов получил отпор и повесил голову. Начали действовать греческий делегат и Рудольф Бараку делегат Чехословакии. Греческий делегат, помимо всего прочего, назвал неправильным наше реагирование на антиалбанский разговор о «Северном Эпире», который Софоклис Венизелос имел с Хрущёвым. «Венизелос, - сказал греческий делегат сопровождавшему его нашему товарищу, - человек неплохой, он прогрессивный буржуа-демократ». Наш товарищ ответил ему, что взгляды Венизелоса-«демократа» на «Северный Эпир» ничем не отличаются от взглядов отъявленного шовиниста и антиалбанца, Элефтериоса Венизелоса (Элефтериос Венизелос (1864-1936), греческий реакционный руководитель, представитель интересов крупной буржуазии. Несколько лет был премьер-министром Греции. В 1919 году направил греческие войска для участия в интервенции против Советской России.). Речь, с которой собирался выступить на нашем съезде греческий делегат, как и его поведение в целом, были пронизаны явно провокационным духом, поэтому разгневанные, наши товарищи на глазах у всех дали греку заслуженный отпор, назвав его настоящим именем: провокатором.

Этим случаем воспользовались Барак, другой агент Хрущёва, и другие, которые самыми низкопробными хулиганскими выходками изливали на нас желчь, но этим самым они ещё больше дискредитировали как самих себя, так и тех, кто их послал к нам. Они действовали с ложи или во время перерывов между заседаниями. Между тем к действию уже перешли и советские журналисты.

Чего только не делали они и те, кто ими командовал, чтобы «выявить» какой-нибудь пробел, ухватиться за него, а затем перейти в наступление! Однако они ничего не добились. Работа съезда шла как часы, албанские коммунисты с высоким чувством ответственности подводили итоги пройденного пути и намечали задачи на будущее. Однако и журналисты не могли уехать «ни с чем», так как им предстояло отчитываться перед своими хозяевами, и они нашли один «пробел»:

- Есть много оваций, так что заседания продолжаются более полторы часа - гневно «протестовал» какой-то горе-корреспондент ТАССа, приехавший в те дни из Москвы следить за работой съезда.

- А что же делать? Запрещать делегатам скандировать, что ли?! - с иронией спросил сопровождавший его наш товарищ.

- Соблюдать отведённый срок! Полтора часа и точка, - ответил «журналист».

- В том-то и дело, что работой съезда руководят не журналисты, а избранный президиум, - ответил наш товарищ. - Во всяком случае, - сказал он ему, - если вы сочтёте нужным, заявите протест против оваций...

После съезда, до своего отъезда, Поспелов и Андропов попросили встречи с нами.

- Хотим побеседовать с вами о некоторых вопросах, касающихся товарищеских взаимоотношений, - сказал Поспелов, который первым взял слово. - Мы хотим укрепления дружбы между нами, хотим крепкой дружбы.

- Мы тоже хотели и хотим её, - ответил я, - но не думайте, что эту тесную дружбу можно укрепить «святым духом». Такая дружба возможна только при правильном и последовательном проведении в жизнь принципов марксизма-ленинизма и пролетарского интернационализма.

В продолжение своего слова я напомнил Поспелову некоторые из их антимарксистских и антиалбанских вылазок, и отметил, что на том пути, на который встало советское руководство, никак не может быть дружбы.

- Вы вмешиваетесь во внутренние дела советского руководства, - сказал он.

- Говорить, что тот или иной взгляд или поступок того или иного руководителя неправилен, - ответил я Поспелову, - это вовсе не вмешательство во внутренние дела данного руководства. Нам никогда не приходило и не приходит в голову вмешиваться в ваши внутренние дела. Однако вам следует уяснить себе, что мы также не позволяли и ни в коем случае не позволим, чтобы советское руководство вмешивалось во внутренние дела нашей партии. Каждая партия - хозяин в своём доме.

Правда, - отметил я далее, - между двумя нашими партиями имеются большие идеологические разногласия. И мы открыто, в соответствии со всеми ленинскими нормами, высказали вам наше мнение о них. Вы взвились до потолка и, помимо всего другого, эти идеологические разногласия распространили и на другие области. Микоян хотел испугать нас «тяжёлыми ситуациями», которые создадутся в нашей партии, и это была угроза. Вы видели обстановку у нас, - сказал я ему, - поэтому расскажите и Микояну о том, что вы видели на IV съезде нашей партии, скажите ему, насколько «расколота» наша партия!

Эти подлецы, помимо всего прочего, добивались пересмотра всех соглашений и протоколов о кредитах, которые они предоставили нам на текущую пятилетку. И для этого они хотели, чтобы я поехал в Москву.

Мы решительно отвергли эти их враждебные нам требования, за которыми скрывались тёмные замыслы.

- Экономика - это другая область, на которую вы распространили существующие между нами идеологические разногласия, - сказали мы Поспелову и Андропову. - Это идёт вразрез с марксизмом; более того, это не к лицу такой партии и такому государству, как ваши.

- Не понимаем вас, - сказал Поспелов. - В чём вы видите это?!

- Имеются десятки фактов, - сказали мы. - Но возьмём хотя бы ваше обращение с нашей экономической делегацией, съездившей в ноябре прошлого года в Советский Союз. Она целые месяцы возилась в Москве. Никто не принимал, никто не слушал её. Только за дни своего пребывания там, помимо всего другого, наша экономическая делегация направила вашим соответствующим органам более 20 писем и телеграмм, но ответа никакого не получила, никакие вопросы не обсуждались, никаких документов не было подписано. Что вы думаете, не понимаем мы, почему вы встали на такие позиции, отдающие шантажом? Когда к вам приезжают югославы, вы с ними заканчиваете переговоры за 10 дней.

- Приехал к вам в Москву и военный министр Индонезии и вы сразу же заключили соглашение, предоставив ему крупные кредиты на вооружение, - сказал я им, - тогда как на маленькую социалистическую Албанию,с которой вы имеете и соглашения, перестали обращать внимания.

- Надо будет вам приехать в Москву для переговоров, - сказали они, повторяя настоятельное требование Хрущёва о том, чтобы я поехал туда.

- Мы дали вам и письменный ответ, - сказал я, - нам незачем ехать в Москву обсуждать проблемы, которые давно обсуждены и решены. Вам хорошо известно, что соглашение о кредитах на нашу будущую пятилетку мы обсуждали и составляли вместе, причём не только в принципе, но и детально, по всем объектам. На его основе приехали сюда советские специалисты, были составлены проекты и т.д. А вы теперь требуете, чтобы мы снова приехали к вам пересмотреть соглашения! Зачем?! Мы не согласны изменить ни на йоту детализированные документы, подписанные обеими сторонами на высоком уровне, - ответил я ревизионистам, и далее отметил:

- Мне незачем ехать и не хочется ехать в Москву. Что касается соглашений, то перед вами два пути: либо соблюдать их, либо нарушить. От вас зависит - какому пути следовать. Если вы нарушите соглашения и будете продолжать идти по враждебному, антимарксистскому пути, мир осудит и заклеймит вас. Мы прямо, как марксисты, говорили вам всё, что имели против вас. Теперь вам выбирать: или путь марксистско-ленинской дружбы, или путь вражды.

Хрущёвцы, естественно, выбрали путь вражды с Народной Республикой Албанией и Албанской партией Труда. Они стали в своих действиях более наглыми, более оголтелыми. Известно, что в то время мы раскрыли и разгромили заговор некоторых иностранных империалистическо-ревизионистских держав, которые, в сообщничестве со своими агентами в наших рядах, хотели совершить военную агрессию против нашей страны и нашего народа. На IV партийном съезде мы заявили, что заговор был раскрыт и что заговорщики - Теме Сойко с компанией - будут держать ответ перед народным правосудием. Заговорщики своими собственными устами признали всё.

Именно в это время наши «друзья», участники Варшавского Договора во главе с Хрущёвым, помимо своих угроз, заявили нам о своём намерейии «Направить в Албанию специальную комиссию Варшавского Договора для проверки достоверности ваших заявлений о заговоре»! До чего дошла их подлость! Они хотели приехать в Албанию, чтобы добиться того, чего не добились другие. На это мы также дали им заслуженный ответ.

Хрущёв исчерпал все средства. По отношению к нам он прибег ко всему: махинациям, коварству, ловушкам, шантажу, но все эти средства оказались для него безрезультатными. Тогда он открыто выступил против нас. На XXII съезде своей партии, в октябре 1961 года, Хрущёв публично атаковал Албанскую партию Труда и оклеветал её.

Мы сразу же открыто ответили на его низкопробные антиалбанские нападки и через печать ознакомили партию и народ как с обвинениями Хрущёва против нас, так и с нашей позицией в отношении этих обвинений и нападок.

Хрущёв тут же получил ответ не только от нас, но и от всего албанского народа: самые различные слои населения, коммунисты и народ нашей страны в тысячах и тысячах телеграмм и писем, поступавших в те дни в адрес нашего Центрального Комитета со всех концов Албании, выражая своё глубокое и законное возмущение предательскими деяниями Н. Хрущёва, всеми силами поддерживали линию партии, клялись защищать и последовательно проводить эту правильную линию, невзирая на то, с какими испытаниями и лишениями это будет сопряжено.

Хрущёв предпринял против нас и последний акт - единственное, что у него осталось - в одностороннем порядке разорвал дипломатические отношения с Народной Республикой Албанией. Это было последнее проявление его отчаянной мести: «Пусть их поглотят империалисты, - думал он, - раз они не захотели оставаться под моим зонтом». Однако он ошибся страшно грубо, как он ошибался всю жизнь. Мы решительно выступили против вражды его и хрущёвских лакеев. Албанская партия Труда с героизмом и марксистско-ленинской зрелостью устояла перед натиском современного ревизионизма, руководимого Хрущёвым, и противодействовала с большой решительностью, образцовой сплочённостью и большой марксистско-ленинской ясностью, используя при этом неопровержимые, неоспоримые доводы и факты.

Революционному слову и мысли Албанской партии Труда с уважением внимали всюду в мире. Пролетариат увидел, что небольшая по численности партия, успешно и доблестно отстаивала марксизм-ленинизм от правящих ревизионистских клик. Наша партия разоблачала и продолжает с революционной смелостью разоблачать современный ревизионизм, возглавляемый советским ревизионизмом.

Ревизионистский Советский Союз потерпел огромные поражения во всех областях, с него уже сорвана псевдомарксистская маска, он утратил престиж и авторитет, завоёванные Лениным, Сталиным и руководимой ими Партией большевиков. Коммунисты, революционеры, борцы за дело освобождения народов не могли быть введены в заблуждение демагогией хрущёвских ревизионистов. В это революционное дело вносила, вносит и всегда будет вносить свой вклад и наша партия.

Таков конец отношений социалистической Албании с ревизионистским Советским Союзом. Однако наша борьба с предательской, фашистской, социал-империалистической деятельностью хрущёвских и брежневских ревизионистов не прекращалась и не прекратится. Мы били и будем бить их до тех пор, пока они не будут уничтожены с лица земли, пока совместная борьба народов, революционеров, марксистов-ленинцев всего мира не увенчается победой везде, в том числе и в Советском Союзе.

Настанет день, когда советский народ подвергнет строгой каре хрущёвцев, а албанский народ и Албанскую партию Труда будет любить и уважать так, как он любил их в лучшие времена, ибо наш народ и наша партия решительно боролись против хрущёвцев, наших общих врагов.

1976 г.

Энвер Ходжа — один из самых издаваемых европейских лидеров второй половины XX века. Книги Энвера Ходжа вышли многотысячными тиражами на всех основных языках мира (некоторые из этих книг на иностранных языках, цифровые версии которых подготовлены настоящим сайтом, представлены здесь).

К сожалению, советскому читателю они были практически не доступны, так как попадали в разряд запрещенной политической литературы.

В 40-ые и 50-ые годы прошлого века выступления, речи, отдельные работы Энвера Ходжа неоднократно издавались в СССР в составе сборников авторов (например, в публикации «Приветствия XIX съезду Коммунистической партии Советского Союза от зарубежных коммунистических и рабочих партий» [Изд-во «Правда», Москва, 1953 год], в стенографическом отчете «Юбилейная сессия Верховного Совета СССР, посвященная 40-ой годовщине Великой Октябрьской социалистической революции (6 ноября 1957г.)» [Издание Верховного Совета СССР, Москва, 1957г.] и т. д.), в виде отдельных книг (сборник трудов «Албанский народ — за мир и социализм» [Гос. изд-во полит. л-ры, Москва, 1956 год], «Отчетный доклад на III съезде АПТ» [«Материалы III съезда Албанской партии труда», Гос. изд-во полит. л-ры, Москва, 1957год], «Влияние Великой Октябрьской Революции на Албанию» [Гос. изд-во полит. л-ры, Москва, 1957 год] и т. д.), либо печатались в периодических изданиях (например, речь Энвера Ходжа на митинге в Тиране 12 апреля 1949 года [газета «Московский большевик» от 13 апреля 1949 года] или речь по случаю 40-ой годовщины Великой Октябрьской социалистической революции [газета «Правда» от 7 ноября 1957 года] и т.д.).

Несмотря на то, что все работы Энвера Ходжа, изданные в СССР во второй половине 50-ых годов прошлого века, итак были тщательно «откорректированы» ревизионистской цензурой (о чем Э. Ходжа неоднократно упоминает в своих трудах), после XXII съезда КПСС, на котором албанский вопрос занял одно из центральных мест в повестке дня, а Хрущев и его приспешники обрушили на албанских руководителей потоки лжи и клеветы, фактически призвав албанский народ и членов Албанской партии труда к свержению своего руководства, труды Энвера Ходжа были изъяты из всех библиотек, а нераспроданные тиражи книг уничтожены.

Произведения, которые можно было с большим трудом найти и прочитать в 60-ые годы, являлись изданиями отдельных марксистско-ленинских групп в СССР. В 70-ые — 80-ые годы прошлого века эти издания представляли собой, как правило, расшифровки передач «Радио Тираны». Так как передачи этой радиостанции на русском языке, в отличие от «западных голосов», глушились советскими ревизионистами всегда, эти расшифровки к тому же в абсолютном своем большинстве являлись переводом с других языков вещания. Поэтому точность этих самиздатовских материалов была очень и очень далека от оригинала.

Также известна еще одна форма публикаций рассмотренной выше марксистско-ленинской литературы, тайно ввозимой из-за рубежа и распространявшейся в ревизионистском Советском Союзе. Речь идет о книгах, напечатанных микроскопическим шрифтом на «папиросной» бумаге. За счет этого данные издания представляли собой в разы уменьшенные копии официальных публикаций. Примеры такой литературы можно посмотреть в Разделе сайта «Марксистско-ленинские издания, нелегально распространявшиеся в СССР».

Сугубо для служебного пользования, в рамках развертывания борьбы и идеологического противостояния, пришедшего к власти в СССР ревизионизма с мировым марксистско-ленинским движением, в Советском Союзе, конечно, переводились и издавались небольшими закрытыми тиражами отдельные работы Э. Ходжа и важнейшие документы АПТ (см. ссылку). Однако эта литература для простых советских граждан была не доступна.

Отдельно следует сказать о коротком периоде времени на рубеже 80-ых — 90-ых годов прошлого века. «Контрреволюция в контрреволюции», захлестнувшая СССР в период так называемой «перестройки», создала своеобразные условия для эпизодических публикаций отдельных трудов Энвера Ходжа в Советском Союзе в последние годы его существования. Как правило, такие издания представляли собой произвольно скомпонованные выдержки из работ классика, содержавшие критику ревизионистской политики КПСС и отдельных ее лидеров. Объективно такие публикации были направлены против существовавшего скомпрометировавшего себя политического режима, но вдохновлялись при этом контрреволюционными идеями. Примером подобных изданий может служить публикация мемуаров Э. Ходжа «Хрущевцы» в журнале «Родина» № 12 за 1990 год.

В постсоветское время, в 90-ые годы XX века уже патриотическими силами, представляющими марксистско-ленинское движение в России, осуществляется выпуск целого ряда произведений товарища Энвера Ходжа на русском языке.

В 1994 году ТОО "СИМС" публикует перевод работы Энвера Ходжа «Со Сталиным» в составе, правда, одной лишь вступительной статьи «К столетию со дня рождения великого марксиста-ленинца Иосифа Сталина».

В 1996 году в Ленинграде в издательстве РКПО «Русь» выходит книга Энвера Ходжа «Хрущевцы. Воспоминания». В 1997 году она переиздается в 2-ух частях. В том же 1997 году в издательстве РКПО «Русь» осуществляется выпуск следующей книги «Титовцы» и первой части работы Энвера Ходжа «Империализм и революция», в дальнейшем переиздающейся с небольшими изменениями. «Хрущевцы» на протяжении нескольких номеров (с 7 по 22) публикуются в 2000-2004 г.г. в «Пролетарской газете».

Несмотря на большую и заслуживающую самого глубокого уважения работу по изданию этих книг, «Титовцы», «Империализм и революция», текст «Хрущевцев» в «Пролетарской газете» являлись переводными изданиями с албанского языка. Все это не могло не наложить отпечаток на текст оригинала, особенно, с учетом субъективной оценки ряда моментов со стороны авторов перевода.

В 2010 году в свет выходит книга, подготовленная издательствами «Эксмо» и «Алгоритм», под заголовком «Энвер Ходжа. "Хрущев убил Сталина дважды"». Необходимо отметить, что работы под таким названием у Энвера Ходжа никогда не было. Книга явилась грубой компиляцией его трудов «Со Сталиным» и «Хрущевцы» с произвольным пропуском более 2/3 объема оригинального текста, местами его прямым искажением и самовольно придуманным оглавлением разделов. Носившая конъюнктурный характер и рассчитанная на неискушенного читателя данная публикация была переиздана ООО «Алгоритм» без каких либо изменений в 2013 году.

В 2011 году выдержки из воспоминаний Энвера Ходжа о своей первой встрече с И. В. Сталиным (в июле 1947 года) заняли свое достойное обоснованное место в Приложении к 16 тому (части 1) Собрания сочинений И. Сталина, вышедшего в издательстве ИТРК. В качестве исходного материала для публикации был взят текст достаточно редкого 2-ого албанского издания книги «Со Сталиным» на русском языке, ранее размещенного на нашем сайте.

Наконец, в Приложении к вышедшему в начале 2012 года 16 тому (части 2) Собрания сочинений И. Сталина (Москва, Рыченков, 2012) уже в полном объеме публикуются воспоминания Энвера Ходжа о его 2-ой, 3-ей, 4-ой и 5-ой встречах с выдающимся теоретиком и практиком марксизма-ленинизма