Философия и философствование

Публикуем статью Франца Меринга — первого биографа К. Маркса, соратника Ф. Энгельса, «Философия и философствование». Ф. Меринг был единственным человеком, которому дочь Маркса ,Лаура Лафарг, доверила написание биографии своего отца. Меринг оправдал ожидания Лауры. Но более важным является то, что Ф. Меринг из изучения работ Маркса и Энгельса, из изучения их жизни и деятельности правильно понял суть философии, её противоположность марксизму.

Младогегельянцы были забыты по причинам, которые вряд ли были несправедливыми; конечно, за исключением Карла Маркса, среди которых пробудилось его собственное философское самосознание, — единственное исключение, которое доказывает правило. Бруно Бауэр исчез бы из памяти человечества как революционный философ, если бы он тщательно не исследовал историческую проблему огромной важности.

Редко в истории была такая смелая попытка, как та, что была предпринята этими свободомыслящими людьми, стремившимися освободить человечество от двухтысячелетнего кошмара христианства и, следовательно, от всех ужасов угнетения. Но никогда прежде столь смелая попытка не терпела столь ужасного крушения. Что следует сказать о Рутенберге, который в тридцать лет познакомил молодого Карла Маркса с гегелевской философией, а затем сотрудничал с ним в Rheinische Zeitung; который десять лет спустя основал National Zeitung вместе с отважным филистером Цабелем, а двадцать лет спустя, когда ему исполнилось шестьдесят, безмятежно скончался в качестве редактора имперской прусской государственной газеты?

Если бы он был единственным, кто-то мог бы сказать, что стадо не должно нести ответственность за одну паршивую овцу. Но у всех этих младогегельянцев был более или менее похожий трагический конец, не потому, что они лично были негодяями, а потому, что они были введены в заблуждение «идеей», в которой они видели, в соответствии с картиной Гегеля, движущую силу исторического развития. Бруно Бауэр стал сотрудником Kreuzzeitung и The Post не из корыстных побуждений или особо неблагородных побуждений. В этом отношении он оставался гордым своей почетной бедностью. Когда семидесятилетний старик отправил сборник своих статей, опубликованных в The Post своему молодому другу, он написал:

«Теперь вы, возможно, захотите узнать, как у меня идут дела, или автору прилагаемого хлама следовало бы, по крайней мере, сказать, что он делает важного. Что ж, он раб ростовщика. В очень дешевые времена 1865 года он купил землю, около шести акров. Он добывал глину из почвы и сжигал ее, чтобы построить хозяйственные постройки. Его брат, ранее торговавший книгами, возделывал сад, но ему не хватало строгости и хладнокровия, необходимых для такого рода работы. И вот с 1865 года мне приходилось работать как великану, чтобы выплачивать проценты по заемному капиталу. Терпению гиганта приходит конец».

И несколько лет спустя старик совсем вышел из строя.

Таким образом, гегелевская философия не умерла в младогегельянцах, напротив, они померли в гегелевской философии. Маркс и Энгельс были спасены, потому что они полностью порвали со «старой дряхлой вдовой, которая наряжала и приукрашивала тело, превратившуюся в самую отвратительную абстракцию, и косилась во все стороны, приискивая себе жениха по всей Германии». Из этой философии они сохранили только диалектический метод, который сам Гегель перенял у греческой философии и на стороне которого стояли Маркс и Энгельс. Но они раз и навсегда отвергли идею «мотивации духа» и тому подобное. Позже Энгельс полностью выразил их позицию в этом предложении:

«И тогда из всей прежней философии самостоятельное существование сохраняет еще учение о мышлении и его законах — формальная логика и диалектика; все остальное входит в положительную науку о природе и истории».

Если мы отвлечемся от вопроса, в какой степени они сами были ответственны за то, чтобы вывести ее на этот путь, история показала, что они были правы в том, что со времен «Манифеста Коммунистической партии» и революции 1848 года философия ни в малейшей степени не влияла на историческое развитие немецкой нации, за исключением тех случаев, когда она тащилась вперед в качестве пятого колеса в фургоне реакции. Оставим в стороне штатных и оплачиваемых профессоров философии, которые, естественно, должны выполнять свой долг, т. е. превозносить господствующий класс. Но что касается других философов, которых нельзя отрицать за то, что они были в своем роде независимыми умами, то они всегда тащились, бранясь, за катящимся обозом истории. Стоит только вспомнить Шопенгауэра, Эдуарда фон Гартмана, Ницше. Конечно, нужно признать, что Шопенгауэр был талантливым человеком, а Ницше немного поэтом, но какова была их позиция по важным вопросам, волновавшим их время? Шопенгауэр рассуждал о революции 1848 года с полной глупостью чахлого мелкого буржуа, Гартман восхвалял закон против социалистов, а Ницше осуждал социализм с его избитыми банальностями капиталистической эксплуатации, фразами, которые коммивояжер вряд ли употребил бы за пивным столиком.

Нельзя придумать более поразительного доказательства этого, чем то, что у «всей философии прошлого» больше нет будущего. Ее репутация, используя слова Маркса, состояла в том, что она была плодом своего времени и своего народа, «чей тончайший, редчайший и наиболее незаметный аромат был выражен в идеях философии». Или можно даже сказать о нем то, что Лассаль однажды сказал о парламентах Великой французской революции, что они всегда превосходили высшую теоретическую точку своей эпохи, и в свое время не было никаких оригинальных мыслей, которые не сдвинулись бы с места под его влиянием. Это относится как к голландцу, Спинозе, англичанам, Гоббсу, Локку и Юму, французам, Гольбаху и Гельвецию, так и к немцам, Канту, Фихте и Гегелю. А теперь сравните позицию Шопенгауэра, Гартмана и Ницше по отношению ко всему, что волновало немецкий мир во второй половине девятнадцатого века.

Верно, что внутри буржуазных классов возникла более или менее сильная оппозиция против них. Тем не менее, они не придумали ничего лучшего, как предложить бегство в прошлое. Сначала это было «назад к Канту», и после того, как этот призыв умер естественной смертью, наступило «возрождение гегелевской философии», которая, даже если бы это было возможно, была бы еще более абсурдной, чем первая. Поскольку Фридрих Альберт Ланге предпринял обратный путь к Канту, он хотел выбраться из туманного моря романтической философии на более твердую почву. И теперь, когда эта почва оказалась такой обманчивой, единственным спасением должно быть погружение обратно в море туманов. Но Ланге, если бы он все еще жил сегодня, не присоединился бы к этому регрессивному движению. У него был слишком ясный и логичный ум! В своей книге «О рабочем и его проблемах» он сам однажды оценил, к чему приведет такой возврат к прошлым идеологиям. Он показал, как последствия платоновской и аристотелевской философий, как «определенные люди высокого научного понимания, которые были духовно укоренены в традициях девятнадцатого века, были удержаны из-за этих последствий от рассмотрения каких-либо фундаментальных изменений в социальных условиях»; другими словами, они были политическими и социальными реакционерами. Другими способами Ланге показал бессмысленность любого возврата к прошлым идеологиям посредством острой критики материализма, к которому примыкали Бюхнер, Молешотт и Фогт. Фактически этот материализм был не чем иным, как устаревшим состоянием французского материализма, подготовившего почву для Французской революции.

Если когда-либо и родился человек, который мог бы спасти философию в ее традиционном значении всеобъемлющей науки наук, то этим человеком был Альберт Ланге. Помимо блестящих достоинств характера и ума, он обладал особым чутьем на движущие силы своего времени, которого так не хватало Шопенгауэру, Гартману и Ницше. Но именно по этой причине он должен стать еще более убедительным свидетелем того факта, что вся эта философия прошлого умерла и не может быть воскрешена снова. Вся его критика, направленная против философского идеализма и философского материализма, не привела Ланге к «высшему и окончательному сомнению», или, как резко выразился Дицген, к «непрекращающейся борьбе с ловушками метафизики». Не желая нанести никакого ущерба этому замечательному человеку, память о котором заслуживает того, чтобы рабочий класс чтил с почтением, можно сравнить его философскую мысль с тем петухом, который считал, что, помечая свой клюв мелом, он препятствует прогрессу. Хотя Ланге знал работы Маркса насквозь, у него никогда не было даже поверхностного представления об историческом материализме. В своей «Критической истории материализма» он ни словом не упоминает материалистическую концепцию истории.

Однако можно ли заменить исторический материализм, который является всего лишь методом истории, философией, которая в традиционном для пролетариата смысле всегда рассматривалась как универсальное и замкнутое мировоззрение, в котором текут все реки естественных и физических наук? Здесь можно встретить хорошо известную «потребность в метафизике», которая возникает повсюду; и нельзя отрицать, что такая потребность существует в массах рабочих. Бесспорно, что у рабочих часто развивается удивительно глубокий интерес и понимание философских вопросов. И действительно, интерес и понимание тем глубже, чем больше бедность, из которой они стараются выбраться. Также не подлежит сомнению, что удовлетворение этой потребности является мощным и существенным средством, с помощью которого рабочий класс становится более эффективным и подготовленным для выполнения своих исторических задач.

Однако эта «потребность в метафизике» нигде не имеет метафизических корней. И она осталась бы неудовлетворенной, даже если бы новая философия была сварена из самых священных и дорогостоящих суррогатов старых философий. В любом случае она имеет только исторические корни, посредством которых она питается и с которыми она умирает. Эти корни, с одной стороны, заключаются в «метафизическом материале», которыми головы пролетарских детей в государственных школах гадят непонятными библейскими стихами и гимнами; и, с другой стороны, в бездушном характере современного массового производства, механический труд, который своим вечным однообразием раскрепощает дух рабочего и побуждает его философствовать о бессмысленности этого существования, которое с младенчества внушалось ему как работа сверхъестественной силы.

Весьма поучительный вклад в решение этих проблем содержится в небольшой подборке писем рабочих, вышедшей под названием «Из глубины» (Out of the Deep) (Morgenverlag, Berlin 1909). Приведем один пример из писем Бергмана, который пробился наверх из самых низов пролетариата:

«Я хочу освободиться от догм дуализма, навязанных нам диктаторской формой, я хочу освободиться от рабства. Моя философия — это автократия духа… Разве это цивилизация, когда разум помирает ужасной смертью? Разве это человечность, когда душа голодает? Когда ее желания жаждут, изнывая от красоты и власти? Я требую лекарства! Плуг, долото, совок в жилистом кулаке, но этот кулак принадлежит мужчине. Берегитесь его! Перо, лира, телескоп принадлежат к циклу духа. Не запрещайте им! Подавленный талант горько мстит за себя… Мысль в моем мире является причиной страдания, потому что благодаря мысли я знаю, насколько я нуждающийся и несчастный. Если бы завеса невежества все еще закрывала мои духовные очи, поистине, мое сердце ощущало бы муки земных страданий лишь наполовину. Я полностью разделяю марксистскую идею о том, что экономическая бедность является такой же основой для вырождения духа народа, как и его тела, и что только жизнь, наполовину свободная от забот, позволит человеку расцвести в полноценную личность. Как еще возможно, чтобы на сегодняшний день только те, у кого есть материальная обеспеченность (я бы сказал, относительная, а не абсолютная), составляли элитный круг художников? Между тем как много ценных талантов было убито или, точнее, не смогло выбраться из своего зачаточного состояния под позорным давлением экономического краха? Человек — это материя; это вещество; его душа существует в материальной организации, где физическое питание обязательно происходит только через внешнюю силу, которая все навязывает, тогда как элемент, питающий душу, ослабевает. Такой человек, естественно, всецело поглощен борьбой вокруг обычных проблем желудка. С этой точки зрения он был и остается животным, о духовной личности которого нельзя даже говорить. В этом заключается огромный, отвратительный и главный недостаток многолюдного человечества сегодня».

Было бы заманчиво переписывать страницы за страницей эти признания рабочих относительно их «потребности в метафизике», однако этого примера должно быть достаточно.

Из всего этого мы можем видеть, что современные рабочие — благодаря нашим уважаемым государственным школам — очень хорошо понимают старого Канта, даже если они не пишут должным образом в соответствии с правилами грамматики или правописания. Они понимают, как философствовать, но они ничего не хотят знать ни об одной философии, будь то «дуализм» философского идеализма или «обычная проблема желудка» философского материализма. То, что они «полностью усвоили», — это «марксистская идея», то есть исторический материализм, который на самом деле может полностью удовлетворить их «метафизические потребности» не через новую философию, а через историю философии, написанную в соответствии с историко-материалистическим методом.

Написать эту историю было бы нетрудно, ибо, как правильно говорил Шопенгауэр, вся предыдущая философия вращалась вокруг определенных фундаментальных идей, которые всегда возвращаются. Но для определения того, как, по каким мотивам, в каких формах и при каких обстоятельствах они вращаются, требуется более точный научный метод, чем раньше. И мы не можем полагаться на это в течение довольно долгого времени в будущем. Поэтому нам следует избегать философских спекуляций и игр, чтобы перейти от «метафизической потребности» рабочих к классовой борьбе пролетариата, который лучше нащупывает правильный путь в темноте.