Сущность идеологического воззрения

Исаак Петрович Разумовский (1893—1937).

1923 г.

В № 11—12 журнала « Под знаменем марксизма» тов. В. Адоратский смело и весьма кстати поставил вопрос о том особом значении, который имел ныне заезженный и упрощённый термин «идеология» у Маркса и Энгельса.

Смело потому, что для этого приходилось рвать с обычным словоупотреблением, отказываться от некоторых из него вытекающих теоретических выводов, разойтись в этом вопросе с большинством марксистских теоретиков и обратиться к самым корням марксо-энгельсовского мышления. Весьма кстати, ибо только сейчас начинается генеральный пересмотр доныне мало известной и непри­ступной области психологии, в которой проблема образо­вания и развития идеологий является одной из основных, если не самой важной проблемой.

Нельзя сказать, чтобы постановки этого вопроса не требовала и начавшаяся сейчас эпоха более внимательного и углублённого, чем прежде, изучения Маркса и Энгельса. Попытки установить более определённым образом теоре­тическую связь между Марксом и Гегелем, интерес к фейербахианству и к более ранним материалистам — всё это свидетельствует о том, что наше время хочет, по старому и удачному выражению Отто Бауэра, «иметь своего Маркса». И задача сейчас не в том, в чём видели ее марксиствующие «критики» прежнего периода. Не «ис­править» и «дополнить», но понять, и притом осмыс­лить Маркса в его непосредственности — отнюдь не в пере­даче даже наилучших его истолкователей. Не застывать на достигнутом Плехановым, как бы мы высоко ни ста­вили и ни ценили его, но, отправляясь от Плеханова, идти дальше и брать еще глубже. Для этого нужно долгое и внимательное изучение исторического развития основ­ных понятий и терминов, употреблявшихся Марксом и Энгельсом, постепенное проникновение в самое горнило Марксова мышления. И тогда обнаружится такое богатство и изумительное разнообразие содержания, что все знакомые, в обиход вошедшие схемы покажутся, пожалуй, самой низ­менной вульгаризацией, подлинной кастрацией марксизма.

Но, кстати, и резко поставив весьма интересный во­прос, тов. В. Адоратский, к сожалению, не дал ему пол­ного и цельного разрешения. Более того, отдельные поло­жения его статьи, по характеру изложения, представляли весьма уязвимые места, которые и были атакованы появившейся в том же номере ответной статьей тов. Ру­мия. В своей яростной защите установившегося словоупотребления тов. Румий наговорил тов. Адоратскому много неприятных вещей, изобличил его в «талмудистских изы­сканиях», смешал его для большего удобства с тов. Ми­ниным, ставившим совершенно иной вопрос, использовал для остроумных и иных замечаний все «идеологические» уклоны самого тов. Адоратского, выдвинул в качестве тяжёлого орудия и критические приемы и безусловный авторитет ряда марксистских теоретиков.

Однако в результате всего этого можно констати­ровать совершенно объективно одно: тов. Румий не дал надлежащего ответа тов. Адоратскому. Рассуждения на тему о якобы каких-то «неровностях» наших великих учителей и употреблении ими якобы в различном смысле одного и того же термина, все многочисленные (и весьма малосущественные) цитаты из Плеханова, в противовес Марксу и Энгельсу, не могут произвести серьезного впе­чатления. Смешным может показаться то усердие, с кото­рым критик тов. Адоратского старается доказать послед­нему, что в основе идеологий лежит экономическое содер­жание, как будто тов. Адоратский когда-либо оспаривал эту несомненную истину. А вот в своём старании отде­лить форму от содержания и сделать её малосущественной для понимания образования идеологий тов. Румий забыл слова Гегеля:

«Рассудок, наклонный к отвлечениям, часто прилагает определения содержания и формы и рассматривает содержание как элемент существенный и самобытный, а форму как элемент несущественный и произвольный. Но оба эти элемента равно существенны; бесформенное содержание не существует точно так же, как не существует бесфор­менная материя…».

Вопрос об идеологии приходится ставить вторично, но подойти к нему несколько более полно. Нужно показать в каком именно смысле (одном, а не нескольких) употре­бляли всегда и везде термин «идеология» Маркс и Энгельс, и сколь важное место занимает на страницах их произ­ведений вопрос об идеологическом воззрении.

1.

Начнём с маленького исторического экскурса.

Честь введения термина «идеология» в общественно­-историческую науку принадлежит сенсуалисту в области теории познания и весьма поверхностному экономисту почтенному графу Детю-де-Траси (Destutt-de-Тгасу). Основ­ное произведение его «Элементы идеологии» (Elements d’idéologie 1806), в частности «Трактат о воле» (Trаіté de Іа ѵоlоnté еt de des éffets), «как пример смутной и в то же время претенциозной непродуманности» довольно часто цитирует Маркс на страницах «Капитала», «Теории при­бавочной стоимости» и др. произведений.

Этот «великий логик», «замечательный писатель» (very distinguished writer), по выражению его современников, в том числе и Рикардо, принадлежал к той группе дворян­ства, которая идейно перешла на сторону нового обще­ственного класса, промышленной буржуазии. Последователь Кондильяка в области философии и близкий друг Кабаниса, Детю-де-Траси пытается в своих объёмистых «Эле­ментах идеологии» продолжить сенсуалистическую точку зрения Локка и развить стройное учение о происхождении идей из чувственных ощущений. Ничего иного не озна­чает у него термин «идеология».

Но Детю не ограничивается этим психологическим анализом и в последующих томах своей «идеологии» пы­тается изобразить, как идеи и принципы, развившиеся из чувственных ощущений, находят свое воплощение в дей­ствительности и образуют всю систему нашего мышления, нравственности, воспитания, экономической деятельности. Типичное противоречие, свойственное французскому ма­териализму того периода, — между «средой», определяющей «идеи», и «идеями», воздействующими на «среду», — ха­рактерно и для философии Детю-де-Траси. Поэтому, ис­ходя из эмпирических противоречий капиталистического производства, Детю «наивно формулирует их в качестве вечных принципов экономической деятельности». Его точка зрения — «точка зрения капиталистического общества, ко­торое находится в восходящей части кривой линии своего движения». «Преклонение перед промышленными капита­листами», «производство для производства», «критика фе­одальной роскоши», изображение производительных сил труда как производительных сил капитала и тому подобные черты характеризуют его воззрения, «вертящиеся в заколдованном кругу пошлостей вульгарной политической экономии». «Ребяческие нелепости», наивный цинизм по отношению к бедности, «самодовольный буржуазный кретинизм», изумление по поводу «ясности» собственных взглядов также характерны для этого «светила среди вульгарных экономистов», «доктринёра с холодной рыбьей кровью»: «откуда берутся эта гармония и этот свет? Они берутся из открытой нами истины» и т. д. И вместе с тем свое­образная искренность, не ведающая классового содержания, своего мышления, когда в предисловии к «Trаіté de Іа ѵоlоnté» Детю восклицает: «Я искренне сознаюсь, что по­лагаю, что я пришел к истине, и что никакого сомнения, никаких затруднений не может возникнуть в уме по поводу тех вопросов, которые мною изложены». Он повторяет формулы А. Смита, «не понимая их смысла; в противном случае он, этот член Institut de France, мог бы изливать вышеуказанные потоки света» [1].

Мы видим, таким образом, как «Идеология», отпра­вляясь вначале от эмпирической действительности, в конце концов, превращается в замкнутый круг превратных пред­ставлений об экономической действительности. Но эти превратные представления отвлечённо отражают устре­мление и взгляды промышленного капитализма, санкционируя противоречия капиталистического производства и возводя их в вечные экономические законы.

Неудивительно, что группа «идеологов», во главе с Детю де-Траси и другими, пыталась играть и некоторую политическую роль, отражая настроения промышленного либерализма. Робкая их оппозиция в эпоху наполеоновского «терроризма» вызвала крайнее неудовольствие Наполеона, глубоко презиравшего эту «опасную секту идеологов», отвлечённых мыслителей, по его мнению, оторвавшихся от практической действительности. «Деспотически подавляя либерализм буржуазного общества, политический идеализм его будничной практики, он не в большей степени щадил и его существеннейшие материальные интересы. Его презрение к промышленным hommes d’affaires было допол­нением к его презрению к идеологам» [2].

Идеологи, идеологисты — сторонники Кондильяка: та­ково первоначальное значение этого термина. Идеологи — отвлечённые мыслители, пустые доктринёры, оторвавшиеся от практической действительности, — вторичный смысл его, укрепившийся со времени Наполеона и во всю последу­ющую эпоху феодальной реставрации. «Идеология — бесплодное занятие, работа мысли над самим собой, неспособная что-либо произвести» — так формулирует общепринятую в тогдашней французской литературе точку зрения известный реакционер де-Бональд. Стремление затушевать буржуазную сущность «идеологов», подчёрки­вание отвлечённости их рассуждений, их доктринёрства, создает особое, презрительное отношение к «идеологам»: такое понимание сохраняется и у Прудона. И только Марксу удалось открыть за этим кругом превратных представлений неясные для самих их носителей эконо­мические причины и классовое движение. Круг отвлеченных, превратных представлений о дей­ствительности, кажущихся самим носителям их результа­том развития известных принципов и идей, в действи­тельности же являющихся отдалённым систематизированным и сглаженным отражением умонастроений определенного класса и экономических противоречий эпохи. Таков первоначальный взгляд Маркса и Энгельса на идеологию и идеологов, получивший дальнейшее развитие и выражение в их произведениях 1845—47 гг.

Частично уже в «Святом семействе» мы находим указа­ния на сущность идеологического воззрения в критиче­ских замечаниях о Прудоне, Бруно, Бауэре и т. д. Ограничимся двумя-тремя примерами. «Политическая экономия, принимающая отношения, основанные на част­ной собственности, за человеческие и разумные, непре­рывно впадает в противоречие со своей основной пред­посылкой — частной собственностью. Противоречие это вполне аналогично тому, в которое впадает теолог… Заработная плата и прибыль, как кажется, стоят друг к другу в дружественных, взаимноспоспешествую­щих, свиду, в самых что ни на есть человеческих отношениях. Впоследствии же оказывается, что эти отношения самые что ни на есть враждебные, что все обстоит как раз наоборот… При случае сами эконо­мисты чувствуют это противоречие, и развитие этих противоречий составляет главное содержание их взаимных препирательств. Но в таких случаях, когда это противо­речие не ускользает от сознания экономистов, последние нападают на частную собственность в какой-нибудь из частных ее форм … Так, напр., Детю де-Траси нападает иногда на банкиров…, на непромышленных капита­листов» и т. д…. «Так вот, шатаясь из стороны в сто­рону, бродят они среди этих противоречий, сами не сознавая их», «критика политической экономии с точки зрения политической экономии (т. е. буржуазного обще­ства. И. Р.) признаёт все находящие из человеческой деятельности определения бытия, но только в отчу­ждённой, оторванной от предмета форме» и т. д. [3]. Мы умышленно опускаем целый ряд ценных замечаний, в которых хотя и идёт речь об идеологическом воззре­нии, но не употребляется именно этот термин.

Но ярче всего вскрывается точка зрения Маркса и Энгельса в «Немецкой идеологии», в частности, в опубликованных ее главах «Святой Макс».

Характерно уже самое название: «Немецкая идеология, критика послегегелевской философии в ее представителях: Фейербахе, Бруно Бауэре и Штирнере, равно как и немецкого социализма в лице его различных пророков». Почему речь идёт именно о Фейербахе, Бауэре, Штир­нере, немецких социалистах? Это становится понятным, когда в рукописи «Немецкой идеологии» мы знакомимся с характерной методологической особенностью всех идео­логов и каждой идеологии:

«В каждой идеологии люди и их отношения предста­вляются перевёрнутыми вверх ногами, как в камер-обскуре, и это является следствием их исторического жизненного процесса… Исходным пунктом является то, что сами люди говорили, думали, воображали, пред­ставляли. Только через рассказанного, выдуманного, вооб­ражённого, представленного человека доходили они до человека телесного. Они отыскивали землю, исходя из неба. Но не правильнее ли было бы обратно?.. Надо исхо­дить из действительного, действующего человека и поста­раться понять, каким образом из действительного жизнен­ного процесса развиваются идеологические отражения и отзвуки этого процесса. Отвлеченные, туманные пред­ставления в мозгу людей являются неизбежными про­дуктами возгонки (Sublimate) их жизненного процесса мате­риального и связанного с материальными предпосылками». Понятие, представление, идея, принцип — таков исходный пункт всех идеологов; в результате этого и все действи­тельные отношения представляются в «перевернутом виде» [4].

Это в одинаковой степени приложимо как к Фейер­баху, так и к другим названным представителям идеоло­гического воззрения.

Как известно, Маркс и Энгельс не довели до конца критику Фейербаха в «Немецкой идеологии»: они ожидали от него в дальнейшем большего углубления в понимании действительных отношений. В своих известных тезисах Маркс писал о Фейербахе, подчёркивая идеологический элемент его воззрений: «В «Сущности христианства» он рассматривает как истинно человеческую деятельность только деятельность теоретическую… Его задача состоит в том, чтобы свести религиозный мир к его светской основе. Он не замечает, однако, что после решения этой задачи главная часть дела остаётся еще несделанной. Светская основа отделяется от самой себя и водворяется в облаках как самостоятельное царство. Этот факт может быть объяснён только отсутствием в ней цельности и присутствием множества противоречий… Фейербах оказы­вается вынужденным абстрагироваться от хода историче­ского развития, рассматривать религиозное чувство как нечто совершенно отдельное и ни с чем не связанное» и т. д. [5]. В «Капитале» впоследствии Маркс писал, имея в виду и Фейербаха: «Даже всякая история религии, абстрагирующаяся от материального базиса, — некритична. Конечно, много легче посредством анализа найти земное ядро причудливых религиозных представлений, чем на­оборот… Недостатки абстрактного естественно-научного материализма, исключающего исторический процесс, обна­руживаются уже в абстрактных и идеологических представлениях его защитников» и т. д. [6].

Об умозрительной спекуляции Бруно Бауэра гово­рится слишком много в «Св. семействе». В юмористиче­ской статье Энгельса «Лейпцигский собор» (из руко­писного наследства) мы находим такой отзыв о Бауэре: «Абстрактная и бесплодная формула… заменяет Бауэру, этой «критической» голове, действительную коллизию… Вместо действительных людей и их действительного со­знания своих, свиду самостоятельно им противостоящих, отношений, он получает одну лишь абстрактную фразу — «самосознание»… Он, наравне со всеми философами и идеологами, видит в мыслях, в идеях, в самодовлеющем мысленном выражении существующего мира — основу этого существующего мира» [7].

Особенно много имеем мы замечаний, относящихся к «Сант-Максу», Штирнеру. Здесь термин «идеология» употребляется весьма часто и притом во вполне определенном значении. В лице Штирнера Маркс и Энгельс видят типичного идеолога со всеми характерными особенностями этого мышления.

«Немецкий мелкий мещанин активно принял в движе­нии буржуазного общества только воображаемое участие». Он не в состоянии подвергнуть критике «идеи, которые принимаются другими и циркулируют в качестве категорий»… «Отношение сознания понимается неправильно, в его спекулятивном искажении». «Св. Макс… абстраги­руется от исторических эпох, национальностей, классов и т. д. или, что то же самое — принимает господствующее сознание наиболее ему близкого класса в окружающей его среде за нормальное сознание «человеческой» жизни». «Это — школьно-учительская ограниченность». «Спекуля­тивные идеи, абстрактные представления, становятся двигательной силой истории… История становится, таким образом, простой историей данных идей». «Далее господ­ство идей становится владычеством над миром спекулян­тов и идеологов». «Действительность перевернута вверх ногами». «Человечество превращается в одну личность». «Для него существует только история религии и филосо­фии». «Принцип, по идеологии Санчо, создает эмпирические, различные предметы». «Все это отделение сознания от лежащих в его основе индивидов и действительных отно­шений — старая философская придурь», которую принимает ІІІтирнер. «Он дает идеологическое высокопарное выражение только самому тривиальному мировоззрению мелких буржуа», «вертится на спекулятивном каблуке», «превращает прак­тические столкновения в идейные столкновения», «дает идейному отражению самостоятельное существование», «пре­вращает действительные столкновения — основание и про­тотип своего идейного отражения — в следствие этого идеологического облика» [8]. Сюда же относятся эксплуатация слов: «метод приложений» и т. п. Кстати сказать, мы видим, что Маркс различает выражения: «мировоз­зрение» и «идеология», «идейный» и «идеологический», употребляя их в различном смысле.

Интересны попытки выяснить происхождение некоторых идеологий. Так выясняются классовые основы «иллюзий средних веков», — «иллюзий, которыми пользовались импе­раторы и папы в борьбе друг с другом», представлений о якобы происходившей борьбе духовной иерархии (духовной идеи) с феодализмом. Эти иллюзии были не чем иным, как определенной формой идеологии, отвлеченно, в форме идей, представлявшей борьбу внутри самого феодального строями непонятную народным массам: «Иерархия и ее борьба с феодализмом (борьба идеологов известного класса против самого класса) представляет лишь идеологическое отражение феодализма и развивающейся в его же недрах борьбы» [9]. «С другой стороны, запутанная форма, в которой мнимо-святая лицемерная идеология буржуазии как общие», «этот идеологический обман», выявляется в немецком «полити­ческом либерализме». Изобразив состояние Германии в конце XVIII в. и бессилие немецких буржуа, отразив­шееся в кантовской критике практического разума и его потусторонней «доброй воле», Маркс указывает, как и почему при медленном историческом развитии распространялись «иллюзии о государстве, а также кажущаяся независимость теоретиков от бюргеров — кажущееся противоречие между формой, в которой эти теоретики выражали интересы буржуа, и самими этими интересами». В противоположность французскому либерализму, отражав­шему действительные материальные интересы французских буржуа, Кант отделил это теоретическое выражение интересов от самих интересов и превратил материально обусловленное направление воли французских буржуа в чистое самоопределение «свободной воли», воли самой по себе, как человеческой воли, сделай из нее, таким образом, «чисто идеологическое понятие и постулат нравственности». Мелкая буржуазия приписывала тогда крупной ино­странной буржуазии свои идеологические взгляды и иллюзии: «Тон интеллектуальной области давали сословия, привилегия которых предаваться иллюзиям, — идеологи, школьные учителя, студенты, моралисты». Точно так же и политические формы, навязанные извне, «немецкие бюргеры признавали лишь как абстрактные идеи, как принципы, действительные в себе» [10].

«Таким образом, берлинские идеологи, в своих сужде­ниях о либерализме и государстве, не выходили из пре­делов местно-немецких иллюзий»: «этот немецкий либе­рализм… есть, как мы видели, не более, чем мечтание, идеология о действительном либерализме». Штирнер же «на-слово поверил иллюзиям философии, принял за дей­ствительность, отделенное от своего эмпирического осно­вания, идеологическое спекулятивное выражение действи­тельности, счел иллюзии мелкой буржуазии о буржуазии — идеологией буржуазии и, таким образом, мог вообразить, что имеет дело лишь с мыслями и представлениями». Св. Макс поэтому превращает буржуа, отделяя его в качестве либе­рала, от его же самого — эмпирического буржуа, в святого либерала и т. д. «Ему и не приходит на мысль исследо­вать, не ведут ли, неизбежно, труд, торговля и т. д., эти способы существования индивидуумов, в силу их действи­тельного содержания и процесса, к идеологическим пред­ставлениям, с которыми он сражается, как с самостоятельными существами» [11].

В других местах Маркс дает указания, как вообще возникают идеологические представления:

«Независящие от людей условия, в сфере которых они устраивали свою жизнь, связанные с ними необходимые формы обмена, данные этим самым личные и общественные отношения, — выраженные в мыслях, — должны были принять форму идеальных условий и необходимых отношений, т. е. полу­чить свое выражение в сознании, как определение, исходящее из понятия «человека», как такового, из человече­ского существа, из природы «человека». То, чем люди были, то, чем были их отношения, явилось в сознании как представление о человеке, как таковом, о его способе су­ществования. После «того, как идеологи выставили предпосылку, что идеи и мысли господствовали над всей прош­лой историей, что их история представляет всю историю до сего дня, после того, как они вообразили, что дей­ствительные отношения сообразовались с человеком, как таковым, и его идеальными отношениями, т. е. умозаключениями, после того, как они вообще сделали историю человеческого сознания основанием действительной истории,— ровно ничего не стоило назвать историю сознания, идей, святого, неподвижных представлений историей «человека» и положить ее в основание действительной истории» [12].

Интересны также соображения Маркса и Энгельса относительно условий появления и характерных черт самих идеологов:

«Если обстоятельства, в которых живет индивидуум, допускают только одностороннее развитие одного свойства на счет всех других, если они ему доста­вляют материал и время на развитие только этого одного свойства, то этот индивидуум доходит до одностороннего и изуродованного развития. Мышление индивида, жизнь которого обнимает широкий круг разнородной деятельно­сти, ведущего, таким образом, разностороннюю жизнь, носит такой же всеобъемлющий характер, как и каждое другое его жизнепроявление. Оно не устанавливает себя как отвлеченное мышление, не нуждается в растянутых рассудочных фокусах, когда от мышления переходят к другому жизненному проявлению. Оно всегда представляет момент, исчезающий и появляющийся, в зависимости от потреб­ности, — момент в совокупной жизни индивидуума. У заси­девшегося на одном месте берлинского школьного учителя или писателя… у такого индивида, разумеется, неизбежно, что если он обладает потребностью к мышлению, то это мышление будет таким же абстрактным, как и сам этот индивид и его жизнь, что оно становится для него, неспо­собного к сопротивлению, застывшей силой, силой, приве­дение которой в действие дает индивиду возможность временно спастись от «скверного мира», дает временное наслаждение» [13]. Так создаются идеологи типа Штирнера.

Может возникнуть вопрос в каком отношении к «немецкой идеологии» находились немецкие социалисты, почему они были выведены в качестве носителей идео­логического воззрения?

Ответ дан как в разрозненных статьях Маркса и Энгельса, так и в несколько более позднем сочинении, «Коммунистическом манифесте». Мы читаем там о «пе­реходе на сторону пролетариата части буржуазных идеоло­гов», а на последних страницах говорится о разновидно­сти таких идеологов, немецком или «истинном» социализме, об его «праздных умозрениях», о «воплощении в жизнь человеческой сущности», его «школьных упражнения», вместо подлинной защиты интересов пролетариата, об их «абстрактном человеке», «существующем не в действитель­ности, а в небесных туманностях философской фантазии», социализме, забывающем, что он является лишь «неразум­ным отголоском французской критики». Таким образом, и здесь все черты идеологического воззрения, отмеченные выше.

Мы видим также, в чем заключаются отличительные черты всех перечисленных идеологий, подвергшихся изучению со стороны Маркса и Энгельса в 40-х г. г. Прежде всего, каждая из этих идеологий представляет собой сово­купность оторванных от действительных отношений, замкнутый круг отвлеченных представлений. Представле­ния эти неизбежно возникают при определенных эконо­мических отношениях, однако, системазируясь отвлеченным мышлением идеологов, крайне своеобразно и превратно отражают эти действительные отношения. Все идеологии получают кажущееся самостоятельное развитие, бла­годаря методу идеологов, направляющихся от идей, прин­ципов, а не реальных отношений. Однако принципы, эти исходные пункты идеологий, отражают в отвлеченной форме умонастроения определенных классов или иных обществен­ных групп. Поэтому каждая такая идеология может быть отнесена к определенному классу, хотя этого не сознают сами создатели их, — идеологи.

2.

Если внимательно перечитывать более поздние произ­ведения Маркса, специально идеологическому воззрению уже не посвященные, то можно заметить, что он (равным обра­зом и Энгельс) сравнительно очень редко употребляет склоняемый и спрягаемый на все лады термин «идеология». Там, где это короткое и удобное слово сейчас используется для обозначения «системы мыслей, чувств, норм» и т. п., Маркс почему-то предпочитает пользоваться такими более неуклюжими терминами, как: мировоззрение, сознание, умственная жизнь, духовная жизнь, идеи, строй идей. Где сейчас обычно употребляется термин «идеолог», Маркс в большинстве случаев говорит: представитель, литературный, политический, научный представитель, защитник интересов, теоретик, философ и т. д. Вместе с тем, если проследить все те случаи, в каких Маркс пишет: «идеология», «идеолог», «идеологический», то окажется, что эти термины, в огромном большинстве, употребляются в более или менее определенных случаях.

И это вполне понятно: для Маркса — «идеология» не ми­ровоззрение и не просто «система мыслей и т. д.», но вполне определенная разновидность, тип мировоззрения и даже уклон в мировоззрении. «Идеологический» — не со­ впадает с «духовный», «умственный», но значит — связанный с идеологической точкой зрения или с существованием некоторых идеологий. Не всякий литературный и поли­тический представитель класса является его идеологом, но он может быть им при известных условиях, в большей или меньшей степени. Более того. Термином «идеология» у Маркса и у Энгельса объемлется очень часто не все мировоззрение, но определенная сторона его, так что то или иное мировоззрение может включать в себе (а может и не включать их вовсе) не одну, а несколько идеологий: религиозную, политическую и т. д., с большим или меньшим преобладанием какой-либо одной из них.

Но не будем предварять наших выводов и начнем, в интересах некоторой хронологической последователь­ности, с «Нищеты философии», если сравнительно раннего, то все же достаточно зрелого произведения Маркса. В лице Прудона Маркс выводит типичного идеолога, разоблачая попутно различные стороны идеологического воззрения. Он сам называет Прудона не только «философом, экономистом мелкой буржуазии», но также «идеологом», строящим «идеологическую систему» [14].

Перед нами все характерные черты идеологического воззрения, отчасти подмеченные уже у Штирнера. Пру­дон — прежде всего отвлеченный мыслитель, оторванный от действительных отношений, «доктринер», пишущий «на­дутым слогом, в «напыщенной форме». Он ищет «равно­весия мыслей», «ждет синтетической формулы», «разрешает все задачи одной формулой», он — «охотник за формулами». Его система — «диалектическое коловращение внутри его головы», «развитие серии идей в разуме», экономиче­ские категории «вырастают внутри его головы», его история «в лучшем случае „история идей”». Прудон не понимает окружающих действительных отношений и «если и видит вещи, то видит их навыворот». «Путем мисти­ческой перестановки он видит в реальных отношениях воплощение абстракции» — «воплощение принципов и категорий», принимает продукты буржуазного общества за самопроизвольные существа, одаренные собственной жизнью и вечные, когда они являются в форме категорий, мыс­лей» как «принципы, категории, абстрактные мысли» [15].

Значительную роль в построении его системы играет применяемый им априорный, идеологический, или, как он сам называет его, «абсолютный метод». По выражению Маркса, Прудон «идет по окольной дороге»: он «допускает, что экономические отношения, рассматриваемые как неиз­менные законы, как вечные принципы, как идеальные категории, предшествовали людям и их деятельности»; он «отправляется от этих принципов». Таким образом, «употребляя политико-экономические категории для по­стройки здания идеологической системы, он разъединяет между собой различные части системы общественной, пре­вращает эти различные члены в отдельные, одно за дру­гим следующие общества» [16]. Прудон заранее предполагает разделение труда, обмен, меновую стоимость и т. п.: «все это просто-напросто падает с неба». Прудон олицетво­ряет общество: «он делает общество-лицо», теоретиче­скую фикцию, окружает истину мистицизмом. «Ему оста­ется лишь привести в порядок эти мысли», и неудиви­тельно, что от применения к категориям политической экономии абсолютного метода «они получают такой вид, как будто бы только что родились в голове, полной чи­стого разума; до такой степени эти категории кажутся порождающими одни другие» [17].

Метод Прудона, его отправные точки объясняются им самим несознаваемыми социальными корнями: «пока чело­век остается буржуа, он не может не видеть в этих осно­ванных на антагонизме отношениях — царство гармонии и вечной справедливости». И с этим тесно связаны его моральные устремления: поиски «хорошей» и «дурной» стороны, его «дидактические парафразы», его юридические и метафизические иллюзии собственности и т. д [18].

Маркс дважды употребляет в «Нищете философии» термин «идеология», противопоставляя действительные отно­шения, общественную систему, идеологической системе Прудона и рассматривая ту «окольную дорогу» от принци­пов к действительному миру, «по которой следует идеолог, чтобы выйти на большую дорогу истории».

Но «Нищета философии» все же принадлежит к 40-м годам, которые поставлены под сомнение. Обратимся поэтому к более поздним историческим работам.

На первых страницах «Классовой борьбы во Франции» Маркс говорит о том, что при Луи Филиппе в рядах офи­циальной оппозиции на-ряду с самой промышленной бур­жуазией «стояли идеологические представители и защитники перечисленных классов, их ученики, адвокаты, врачи и т. д., короче, их интеллектуальные силы» [19]. Может воз­никнуть предположение, что под идеологическими пред­ставлениями Маркс разумеет не более, как теоретических выразителей интересов крупной буржуазии, мелкой бур­жуазии и крестьянства. Что это не совсем так, показы­вает последующее изложение: «Официальные представи­тели французской демократии находились под таким силь­ным влиянием республиканской идеологии, что лишь через несколько недель после июньской битвы догадались о ее значении. Их как бы оглушил шум выстрелов, от кото­рых разлеталась их фантастическая республика». И дальше мы читаем: «Февральская революция была революцией красивых порывов… туманной областью фраз и громких слов». Но так как «именно интересы буржуазии, матери­альные условия ее классового господства и классовой эксплуатации составляют содержание буржуазной респу­блики», то неудивительно, что в лице Бонапарта буржу­азная республика выступила против честолюбивых интриг и идеологических требований революционной фракции буржуа­зии, которая основала республику и теперь к удивлению своему нашла, что Республика выглядит совсем как ре­ставрированная монархия». И далее: «В одном лагере стояла небольшая фракция республиканской буржуазии — только она могла провозгласить республику, с помощью борьбы и террора вырвать ее из рук пролетариата и дать конституции свой идеологический налет; в другом — вся роялистская масса буржуазии, — только она могла го­сподствовать в осуществившейся буржуазной республике, сбросить с конституции ее идеологический наряд и держать в подчинении пролетариат с помощью своего законодательства и своей администрации…»

«Разумеется, „чистые“ республиканцы дешевле про­дали свою заоблачную идеологию, чем земное пользова­ние правительственной властью…» «Конституционная рес­публика, вышедшая из рук буржуазных республиканцев пустой идеологического формулой, в руках роялистов стала полной содержания» [20].

Разве не очевидно, что всюду здесь противопоставля­ются действительные интересы класса заоблачным ме­чтаниям его небольшой фракции, — кучки отвлечен­ных мыслителей, которые «написали на своем знамени общий режим буржуазного класса, безымянное царство республики, идеализировали его», «которые прятались за принципы», за конституцию[21]. Термин «идеология» всюду использован здесь не только для того, чтобы указать на отражение интересов буржуазного класса, но также для того, чтобы подчеркнуть отвлеченный, отправляющийся от принципов, характер выражения этих интересов, часто приводящий идеологию в противоречие с действи­тельными интересами.

Но обратимся к «18 Брюмера», в котором не вполне ясное употребление этого термина могло подать повод к недоразумениям. Здесь мы дважды встречаемся с идеоло­гией. «Всякая историческая борьба, совершается ли она в политической, религиозной, философской или иной идео­логической области, в действительности служит лишь вы­ражением и т. д. [22]. Под «идеологическими областями» здесь разумеются отдельные области идеологического воззре­ния. К этому вопросу мы еще вернемся, а пока оста­новимся на втором случае: «Ораторы и публицисты, буржуазия и ее трибуны и печать, словом, идеология бур­жуазии и сама буржуазия, представители и избиратели, стали чужды друг другу и перестали друг друга понимать».

Здесь для досужего критика удобный случай приступить, что называется, с ножом к горлу: «Разве не употребляет здесь Маркс слова „идеология” в общепринятом смысле, в смысле “представители”, теоретические выразители и т. д.?». Критик в этом случае просмотрел бы, почему Маркс употребил именно это выражение, а не другие. А об этом говорит уже конец фразы: «буржуазия и буржу­азные идеологи… стали чужды друг другу, перестали друг друга понимать», и тотчас же вслед за этим говорится о разрыве между легитимистами и своими вожаками, между буржуазией и ее политиками. Буржуазия упрекала их уже не в измене принципу, чем упрекали легитимисты своих политиков, а, наоборот, в том, что они слишком цепко держались принципов, ставших бесполезными [23].

Мы видим, таким образом, что и в данном случае противопоставляется буржуазия в ее реальных интересах н приверженцы отвлеченных, становящихся бесполезными, принципов, потому и оказывающиеся не вообще представителями, но более специфически — идеологами этой буржуазии. Не просто теоретические выразители интересов имеются здесь в виду, но отвлеченно мыслящие, отры­вающиеся от действительности, от принципов отправляю­щиеся выразители интересов.

Перейдем «К критике политической экономии». И здесь всего два раза встречается выражение «идеология», и оба раза в знаменитом «предисловии». Маркс подчеркивает «разницу между материальным переворотом в экономических условиях производства, который можно предугадать с естественно научной резкостью, и юридическими, поли­тическими, религиозными, художественными или философ­скими, короче идеологическими, формами, в которых люди воспринимают в своем сознании этот конфликт и во имя которых они борются». Кроме того говорится о том, что не из «сознания» нужно исходить в объяснении духовной жизни, что самое «сознание следует объяснить из проти­воречий материальной жизни». Другими словами, идеоло­гические формы духовной жизни, различные виды идео­логии, обязаны своим существованием противоречиям мате­риальной жизни и неизбежны при этих противоречиях: противоречия ведут к тому, что выдвигаются различные принципы, во имя которых люди борются. Мы снова имеем дело не с непосредственным и точным отражением в со­знании экономических отношений, но со своеобразным, абстрактным, недостоверным, от принципов отправляющимся отражением, которое Маркс противопоставляет действи­тельным отношениям.

Что именно в этом смысле и потому применяется здесь термин «идеология», явствует из того, что через несколько строк тот же Маркс пишет о себе и об Эн­гельсе (надо полагать, в одном и том же смысле):«мы решили сообща заняться разработкой противоречий наших взглядов с идеологическими взглядами немецкой философии».

В «Капитале» Маркс крайне редко употребляет выра­жение «идеология», хотя о литературных и научных пред­ставителях, защитниках, сикофантах, апологетах приходится говорить очень часто, и лишь в отдельных случаях касаться идеологических уклонов в воззрениях экономистов.

Кроме вышецитированного указания, по поводу изучения религии, на «идеологические представления есте­ственно-научного материализма», мы читаем в предисловие ко второму изданию I тома: «диалектика внушает бур­жуазии и ее доктринерам-идеологам лишь злобу и ужас». Здесь идеология определенно поставлена в связь с доктринерством, от принципов отправляющимся теоретическим мышлением. В двух случаях термин «идеолог» приме­няется по отношению к экономистам. В одном случае, «капиталист и его идеолог, экономист», рассматривают про­изводительные силы рабочего как принадлежность капи­тала, и таким образом возводится в экономическую систему односторонняя точка зрения капиталистического общества. Здесь термин «идеолог» относится к определенному лицу, Д. С. Миллю, на котором нам придется еще остановиться [24]. В другом месте говорится: «практические деятели капита­листического производства и пустомели, идеологи их, со­вершенно неспособны мыслить средства производства от­дельно от той общественно-антагонистической маски, ко­торая надета на них в настоящее время» [25]. Опять подчер­киваются как бессознательность и превратность, так и бессодержательная отвлеченность и напыщенность положений идеологов.

Затем мы находим следующее интересное место: «К готовому миру капитала экономист с тем большим усер­дием и умилением прилагает юридические представления и представления о собственности», относящиеся к докапи­талистическому миру, чем громче вопиют факты против его идеологий». В скобках стоит пояснение: («мира его представлений»). Я не мог установить, принадлежит ли пояснение самому Марксу или его редактору Каутскому. Но, даже если бы оно принадлежало Марксу, очевидно, что речь идет о мире вышеуказанных юридических пред­ставлений, о так называемой «правовой идеологии» [26]. Интересно опять противопоставление фактов и идеологии.

Наконец, в первом томе «Капитала» имеется такое за­мечание: «идеологические сословия; как правительство, попы, юристы, войско и т. д.» [27]. Это место опрокиды­вает все привычные представления об идеологическом, как духовном, в противовес материальному. В самом деле, если «идеологические сословия» суть сословия умственного труда, то при чем тут «войско»? Очевидно, что выражение «идеологическое сословие» обозначает здесь у Маркса сословие, существование коего связано с какой-либо идеоло­гией. «Войско» и «правительство» связаны тесными узами с политической идеологией, «попы» существуют в связи с религиозной идеологией и т. д.

Настоящий смысл выражения «идеологические сосло­вия» нужно иметь в виду, когда мы встречаем его в из­данной Каутским рукописи «Теорий прибавочной стои­мости». Здесь в связи с рассуждениями о производитель­ном и непроизводительном труде, имеются положения: «за­висимость идеологического и т. д. класса от капитали­стов», «идеологические составные части господствующих классов», «трансцендентные профессии, порождающие ста­рые идеологические сословия», «идеологические сословия — плоть от плоти буржуазии» и т. д. Обычно здесь идео­логические сословия понимаются более узко, как общест­венные группы, производство которых протекает в сфере чистого мышления; однако сюда входят также элементы, не связанные с духовной деятельностью («солдаты»), или даже не связанные с идеологией ни в каком смысле («врачи»). О цитированном выше предисловии «К критике политической экономии» заставляет вспоминать следующее замечание, содержащееся в «теориях»: «В буржуазном обществе различные функции обусловливают друг друга; противоположности, свойственные материальному производ­ству обусловливают собой необходимость надстройки из идеологических слоев, деятельность которых, — хороша она или дурна, — хороша, потому что необходима». Иными сло­вами, снова повторяется: идеологии и идеологические «слои» общества обязаны своим происхождением противоре­чиям материального производства. Для сохранения всей антагонистической системы в равновесии необходимы идеологические иллюзии и деятельность идеологических сословий.

3.

Допустим, на самый худой конец, что не во всех приведенных случаях наше истолкование вполне соответствует тому смыслу, который Маркс вкладывал в термин «идеология», что порою этот термин употреблялся не­ сколько более неопределенно и исчерпывал только частично, с одной или с другой стороны, то своеобразное содержание, которое было здесь отмечено. Не в этом дело. Все же остается совершенно очевидным, что в огромном боль­шинстве случаев Маркс употребляет эти термины во вполне определенном значении, что, начиная с 40-х гг., он вместе с Энгельсом вкладывали в это понятие один и тот же, находивший лишь дальнейшее углубление, смысл.

У Энгельса мы находим попытки дать более обстоя­тельную методологическую трактовку изучаемых понятий. Ограничимся лишь наиболее характерными и существен­ными примерами.

Так называемый, «математический метод» Дюринга, говорит Энгельс, «есть только видоизменение старого излю­бленного идеологическою, иначе говоря, априористического метода, который познает свойство какого-либо предмета не из самого этого предмета, но из его понятия. Сначала из предмета делает понятие предмета; затем переворачивают копье и меряют предмет по его отражению, понятию… Таким образом, философия действительности оказывается чистой идеологией, выведением действительности не из ее самой, но из представления. Если же такой идеолог конструирует нравственность и право не из действительных общест­венных отношений окружающих его людей, но из понятия или из так называемых простейших элементов «общества», то в таком случае какой материал имеется для такого кон­струирования? Очевидно, двоякого рода: во-первых, скуд­ные остатки реального содержания, которое еще может заключаться в этих положенных в основание абстракциях, а во-вторых — то содержание, которое наш идеолог приносит из своего собственного сознания. Но что находит он в своем сознании? Большею частью нравственные и правовые воззрения, которые более или менее точно выра­жают (в положительной или отрицательной форме, освещая или борясь) общественные и политические условия, при которых он живет; далее, быть может, представления, заим­ствованные из соответствующей литературы; наконец, быть может, и личные фантазии. Наш идеолог может вертеться и изворачиваться, как ему угодно, но истори­ческая реальность, которую он выбросил в дверь, влетит обратно через окно и, воображая, что он составляет нравственное и правовое учение для всех миров и всех времен, он на самом деле вырабатывает искаженное (ибо оно оторвано от своей реальной почвы), „словно в вогнутом зеркале, пере­вернутое вверх ногами изображение консервативных и революционных течений своего времени“» [28]. Таким образом, принципы, понятия, «простейшие элементы», от которых отправляется идеологический метод в своем построении отвлеченной системы, представляют собой, в сущности, отдаленные отражения тех или иных общественных, клас­совых умонастроений.

Причины великих исторических перемен, говорит Эн­гельс в «Людвиге Фейербахе», «ясно или неясно, непосредственно или в идеологической, может быть, даже в фантастической форме, отражаются как сознательные по­буждения в головах массы и ее вожаков… В головах лю­дей непременно отражается все то, что побуждает их к деятельности, но как отражается, это зависит от обстоятельства» [29]. Таким образом, действительные отношения могут отражаться в человеческом сознании в двоякой форме: непосредственно и ясно или неясно — в форме идеологии. Ха­рактерной чертой последних форм сознания служит отсут­ствие отчетливого сознания материальных причин, приво­дящих к той или иной идеологии. «Что материальные условия жизни людей, в голове, которых совершается дан­ный процесс мышления, определяют его собой, этого, ко­нечно, не сознают эти люди, потому что иначе пришел бы конец всякой идеологии» [30].

Характерной чертой идеологий является также за­мкнутость их в системе, согласованность идеологических представлений с основными отправными принципами, ка­тегориями, идеями, лежащими в основании каждой идео­логии. Поэтому возникает представление о совершенно независимом от материальных причин, самостоятельном развитии каждой идеологии в сфере чистого мышления. Это представление, характерное для идеологов, находит себе некоторую опору в том обратном воздействии, которое каждая идеология оказывает на общественное и классовое сознание: «раз возникнув, всякая идеология развивается в связи со всей совокупностью существующих представлений и подвергает их дальнейшей переработке. Иначе она не была бы идеологией, т. е. не имела бы дела с мыслями, как с независимыми сущностями, которые самостоятельно развиваются из самих себя и подчиняются своим собственным законам» [31].

Наконец, важной чертой всякой распространенной идеологии является ее соответствие интересам, потребно­стям и сознанию господствующего класса; в зависимости от своих классовых воззрений и интересов, господствующий класс культивирует ту или иную типическую для него форму идеологии. Так, «история средних веков означала только одну форму идеологии: религию и богословие». «Но когда в XVIII веке буржуазия достаточно окрепла для того, чтобы иметь свою собственную идеологию, соот­ветствующую ее классовой точке зрения, она в своей вели­кой и окончательной революции — во Французской — опи­ралась лишь на юридические «политические идеи»[32]. То обстоятельство, что в одно и то же время мы находим существующими различные формы идеологии (религию, право и т. д.) объясняется разными причинами: прежде всего традициями и пережитками. Не одна только рели­гия, но и всякая идеология, «всегда сохраняет известный запас представлений, унаследованных от прежних времен, так как вообще во всех областях идеологии предание является великой консервативной силой» [33]. Поэтому идеологические представления, принадлежащие к совершенно иному типу идеологии, могут сохраняться и наследоваться, хотя самая форма идеологии уже перестала быть господствующей. Но не меньшую роль играет и приспособляе­мость различных форм идеологии к идеологии господ­ствующего класса. Так, «средние века присоединили к богословию и подчинили ему все прочие формы идеологии: философию, политику, юриспруденцию». Напротив того, буржуазия, опирающаяся на политическую и правовую идеологию, использует религию как вспомогательную форму идеологии [34].

Длительное развитие и существование той или иной формы идеологии способствует накоплению идеологических представлений и заставляет забывать о материальных ее основах. По этой причине, в «идеологическую силу, под­чиняющую себе людей», превращается и государство, орган классового господства. Существование государствен­ной идеологии порождает новые производные виды идео­логии: «государственно-правовую» и «частно-правовую». Чем долговременнее и «возвышеннее» идеология, тем менее заметна ее связь с общественными условиями.

В своих известных письмах к И. Блоху, К. Шмидту и Ф. Мерингу, Энгельс в сущности только повторяет то, что он и Маркс уже ранее развивали в своих произведениях. Снова указываются характерные особенности «идеологи­ческого воззрения»: отсутствие сознания действительных отношений, приводящих к идеологиям; превратность, не­ясность идеологических отражений; движение от опреде­ленных принципов, идей, категорий, протекающее в сфере чистого мышления; взаимоотношения идеологий со своими экономическими основами; роль традиций и пережитков.

«Идеология — это процесс, который проделывает так называемый мыслящий человек, хотя и с сознанием, но с со­знанием неправильном. Истинные побудительные причины, которые приводят его в движение, остаются ему неизвестными: в противном случае это не было бы идеологическим процессом. Человек создает себе, следовательно, предста­вление о ложных или призрачных побудительных силах. Так как это процесс мысли, то человек и выводит как содержание, так и форму его из чистого мышления своих предшественников. Это человек имеет дело с материалом исключительно мыслительным; без дальнейших околично­стей, он считает, что этот материал порожден мышле­нием и не занимается исследованием никакого другого процесса, более отдаленного и от мышления независимого» [35]. «С экономическими, политическими и иными отраже­ниями дело обстоит так же, как и с отражениями в человеческом глазу. Они проходят через собирающую их че­чевицу и потому представляются в перевернутом виде, стоящими на голове. Только отсутствует тот нервный аппарат, который для представления поставил бы их на ноги»[36]. «В современном государстве право не только должно соответствовать общему экономическому положе­нию, не только быть его выражением, но также быть его выражением, внутренне согласованным, которое, благодаря внутренним противоречиям, не шло бы против себя. А для того, чтобы этого достичь, точность отражения эко­номических отношений страдает все более и более… Реже случается, что кодекс законов представляет из себя рез­кое, несмягченное, правдивое выражение господства одно­го класса. Эго противоречило бы общей правовой идее… Отражение экономических отношений в виде правовых прин­ципов… совершается так, что этот процесс не доходит до сознания действующего. Юрист воображает, что дей­ствует с априорными положениями, а это всего лишь экономические отражения. Таким образом, все стоит на голове. Это извращение создает, пока оно еще не от­крыто, то что мы называем идеологическим воззре­нием…» [37]. «Экономика здесь ничего не создает ново­го (непосредственно от себя), но она определяет вид изменения дальнейшего развития имеющегося налицо мыслительного материала» [38]. «Экономическое положение — это основа; но ход исторической борьбы преимущественно форму ее (исторической борьбы. — И. Р.) во многих слу­чаях предопределяют и различные моменты надстрой­ки: политические формы классовой борьбы, и ее резуль­таты, конституции, установленные победившим классом после одержанной победы и т. д., правовые формы и да­же отражения всех этих действительных битв в мозгу участников, — политические, юридические, философские теории, религиозные воззрения и их дальнейшее развитие в систему догм» [39]. В другом месте Энгельс говорит что он с Марксом из-за экономического содержания «не обращали должного внимания на формальную сторону: каким образом эти представления и т. д. возникают. У исторического идеолога в области каждой науки имеется известный материал, который образовался само­стоятельно из мышления прежних поколений п проделал ряд ступеней самостоятельного развития в мозгу этих следовавших одно за другим поколений. Конечно, на это развитие могли воздействовать в качестве сопутствую­щих причин и внешние факты, относящиеся к данной области или к другой, но .факты эти, по молчаливому со­глашению, считаются опять-таки плодом мыслительного процесса и, таким образом, мы все время продолжаем оставаться в области чистой мысли, которая переварила счастливо самые твердые факты. Как раз этот призрак самостоятельной истории, государственных конституций, правовых систем, идеологических представлений в любой области, — как раз это ослепляет большинство людей…» [40]. В цитируемых письмах Энгельс подчеркивает, главным образом, формальные свойства каждой идеологии, но это, конечно, не значит, что он проглядел классовое содержа­ние принципов и идей, лежащих в основе идеологических систем. Из всех вышеприведенных случаев явствует, что Маркс и Энгельс совершенно отчетливо сознавали все характерные особенности идеологий и во вполне определен­ном значении употребляли это выражение.

Попытаемся в несколько более систематической форме резюмировать сущность упомянутых взглядов Маркса и Энгельса.

1) Идеология и надстройка.

Прежде всего, идеология для них вовсе не является синонимом «надстройки». Термин «надстройка», приме­нявшийся еще Вильямом Петти (superstructure), использовался Марксом и Энгельсом в более широком и общем смысле и носил, преимущественно, образный характер. «Надстройка» обнимает все производное и зависящее от «базиса» и в нее может входить целый ряд как вещественно-человеческих, так и духовных моментов. Так, сюда относится, в более узком смысле, «правовая и политиче­ская надстройка» — государственная машина со всеми своими придатками и связанное с ним законодательство. Возможна «надстройка из идеологических слоев, идеологических сословий». Наконец, в ее состав входит вся жизнь созна­ния: она может состоять «из разнообразных и своеобраз­ных чувств иллюзий, доктрин, мировоззрений» [41]. Правда, огромное большинство элементов «надстройки» так или иначе связано с существованием определенных идеологий и способствует созданию соответствующих идеологий: го­сударство — политическая идеология и т. д. Тем не менее, употребляя выражение «идеологическая надстройка» (хотя и не встречающееся у Маркса и у Энгельса, но вполне возможное), мы должны мыслить под ней нечто гораздо более узкое, чем надстройка вообще.

2) Идеология и мировоззрение.

Но понятие «идеология» не совпадает также и с «ми­ровоззрением» (Weltans hauung) и не покрывает этого по­следнего. «Мировоззрение» — гораздо шире «идеологии»: порою оно включает в себя не одну, но различные формы идеологии (религиозную, правовую, политическую) обычно с преобладанием какой-либо одной разновидности идеоло­гического воззрения. Поэтому вполне правильно употре­блять термин «идеология» во множественном числе, характеризуя этим ряд более или менее замкнутых систем, ориентирующихся, однако, в мировоззрении на сходные или тождественные «принципы». Наконец, вполне воз­можно такое мировоззрение, основанное на «реалистическом понимании» действительных отношений, которое представляет собою некоторый «строй идей», содержит известные теории действительного развития, но не со­держит вовсе идеологий и не основано на идеологическом подходе к действительности. «Идеологическое воззрение» (ideologische Anschauung) это лишь один из типов мировоззрения вообще.

3) Процесс образования идеологии и его результат.

При этом для более ясного понимания смысла, вкла­дывающегося. Марксом и Энгельсом в понятие «идеологии», необходимо иметь в виду и те диалектические особенности Марксова мышления, о которых Энгельс писал в преди­словии к III тому «Капитала». «Недоразумение, будто Маркс дает определения там, где он в действительности развивает. Вещи не втискивают в окостенелое определе­ние, а рассматривают в их историческом или логическом процессе образования». Для Маркса, как он сам говорил, «политическая экономия» начинается не там, где это мыс­лится обычно, но уже в самих недрах буржуазного общества. И поэтому Маркс и Энгельс не разграничи­вают метафизически самый процесс образования идеоло­гий и результаты этого процесса. Для них идеология и то и другое: и самый систематизирующий процесс идео­логов, и совокупность в результате образующихся отвле­ченных представлений. Каждая более или менее замыкаю­щаяся идеологическая система, подобно лейбницевской монаде, мыслится ими в постоянном историческом и ло­гическом развитии. Типической и основной в этом отношении для них остается «Гегелевская идеология», которую так и называют в разных местах и Маркс и Энгельс [42]. Многие вышеприведенные примеры употребления Мар­ксом и Энгельсом выражения «идеология» в значительной степени уясняются, если иметь в виду это диалектическое понимание.

4) Материальность идеологии (идеология, как отражение реальности).

Всякая идеология представляет собой «экономическое отражение» отражение экономических, а, стало быть, классовых соотношений. Однако отражение экономики в идеологиях весьма своеобразно. Сознание уже по самой природе своей «идеологично», оно представляет из себя «зрительную чечевицу», которая не всегда управляется надежным «нервным аппаратом». Но к тому же формы сознания весьма склонны к дальнейшему идеологическому развитию: материальные конфликты находят себе отра­жение в виде противопоставляемых «принципов», идей категорий, «во имя которых люди борются». Поэтому экономика, хотя и отражается в идеологиях, но отра­жается «более или менее хорошо», «в зависимости от обстоятельств», в зависимости от «возвышенности» той или иной идеологии. Обычно экономика фиксируется в идеологическом отражении односторонне как нечто веч­ное, естественное, абсолютное, санкционированное свыше. Помимо того, в сложных идеологических системах раз­вивающиеся понятия отражают экономику в весьма ком­промиссной форме, — они не должны противоречить общим принципам, идеям, которые, в свою очередь, как нечто разумное и освященное, не могут, следовательно, в несмягченной форме выражать интересы эксплуатирующего класса. Идеология поэтому вовсе не представляет собой «организующей формы бытия», как это полагает А. Бог­данов, но скорее есть нечто производное, «надстройка», «возгонка» (sublimate) над жизненным содержанием. Не преуменьшая исторического влияния отдельных идеологий, не нужно, однако, и преувеличивать его.

Идеология возникает на почве понятий и представлений, присущих к какому-либо отдельному, обычно господ­ствующему классу: экономические отношения неизбежно ведут к идеологическим представлениям. Но совокупность понятий и представлений класса, классовое сознание, его «строй идей», еще не образуют идеологию в полном смысле этого термина. Необходимо, чтобы классовые пред­ставления и понятия были приведены в систему теоретизирующим идеологом, устраняющим из системы все противоречащее основным принципам и этим самым стуше­вывающим слишком резкие материальные противоречия. Идеология не непосредственное классовое мышление, но ско­рее искусственный продукт его, отдаленное отражение [43]. Нужно еще определенное внешнее оформление и внешняя систематизация, чтобы из этого отражения развивалась идеология. Потребности господствующего класса, условия его борьбы в большей или меньшей степени способ­ствуют развитию идеологических представлений. В зави­симости от степени отвлеченности и бессознательности выражения классовых воззрений, теоретического оформления в большей или меньшей степени является идеологией. «Принципы и теория, развитые представите­лями буржуазии во время ее борьбы с феодализмом, были не чем иным, как теоретическим выражением практиче­ских движений; при чем можно с точностью проследить, как выражение это бывало более или менее утопичном, догматическим, доктринерским, соответственно более или ме­нее развитым формам того действительного движения, ко­торое выражали теории» [44]. Чем возвышеннее идеология, тем слабее ощущается ее связь с классовым мышлением. Экономика только намечает общие тенденции, а в дей­ствительном развитии идеология зачастую воспринимает ранее накопившийся исторический и доисторический ма­териал, традиции и пережитки.

Уже все эти причины должны привести к тому, что в идеологиях «превратно», «навыворот» отражаются дей­ствительные отношения: «все стоит на голове». Но не малую роль в этом отношении играет и самый методи­ческий подход идеологов, их априорный метод, который Энгельс и называет «идеологическим методом». Идеолог исходит из принципов, идей, категорий, в которых в мышлении того или иного класса отдаленно отражаются дей­ствительные отношения и классовые интересы, и, основы­ваясь на них, как на чем-то естественном, разумном, абсолютном, развивает всю систему догм: «Предмет ме­ряют по понятию, а не понятие по предмету». Отражение, получившееся «на-выворот» в «зрительной чечевице» и не поставленное на ноги «нервным аппаратом», слу­жит исходным пунктом всех дальнейших рассуждений и от «того еще более теряется связь с действительными отно­шениями, еще отвлеченнее становится идеологическая сис­тема. Большая или меньшая замкнутость системы движе­ния в кругу определенного круга представлений, ото­рванность от действительных отношений и порой даже от иных идеологических систем, — характерная особенность идеологического воззрения («идеологизма», по выраже­нию Маркса о Лассале). Отрыв от действительных отно­шений во многих случаях обусловливается отправными пунктами мышления. Так, «если исходить из нормы при­были», — говорит Маркс о попытках некоторых экономи­стов, отправляясь окольным путем от этой «естественной и разумной» категории капиталистического производства, проникнуть в тайну прибавочной стоимости, — «то нет ни­какой возможности вывести отсюда специфическое отно­шение между избытком и той частью капитала, которая затрачена на заработную плату… Различие между основ­ным и оборотным капиталом навязывается здесь, как един­ственное различие… Избыток, если он, выражаясь по Ге­гелю, из нормы прибыли отражается обратно в себе… пред­ставляется избытком, который ежегодно или в определен­ный период обращения производится капиталом сверх его собственной стоимости… Происхождение прибавочной сто­имости и тайна ее существования затемнены и изглажены… Капиталистическое отношение затемняется, отчуждение идет дальше» и т. д. [45].

5) Отношение между классом и его идеологами.

Крайне характерны отношения между классом и его идеологами. Идеология как систематизированное мышле­ние естественно получает свое оформление в головах идеологов. Но далеко не каждый литературный и политический представитель того или иного класса является идеологом, вернее сказать, не всегда и не в полной мере он оказывается им. Идеологом он может быть в большей или меньшей степени, в зависимости от своего понима­ния действительных отношений и своей связи с этими действительными отношениями и действительными инте­ресами класса. Основная черта идеологов — субъективная искренность, бессознательное для самого себя выражение представлений и интересов какого-либо класса: идеологу представляется, что он исходит из «принципов», а вовсе не из материальных интересов. Идеологом ан становится невольно, как показал Маркс в известном месте «18 Брю­мера», «теория приводит к тем же задачам и решениям задач», какие стоят перед классом, интересы которого отражает идеолог. Сознание же действительных отноше­ний и своей собственной роли превращает идеолога в апологета и сикофанта и лишает идеологический процесс большинства его характерных особенностей. Доктринер­ство и догматизм мышления крайне характерны для огром­ного большинства идеологов. Интересной разновидностью идеологического воззрения является также так называемый «утопизм», на котором мы остановимся в дальнейшем.

Таким образом, не откровенное, но отвлеченное и затемненное выражение классовых интересов — признак идеологии, и тем не менее именно такое «вуалированное» выражение интересов охотно культивируется господствующим классом. Идеология выгоднее, чем грубая апологетика, потому что вследствие своей кажущейся беспристраст­ности, она легко может быть использована, как «идеологиче­ская сила, подчиняющая себе людей». Но зато чаще возможен конфликт между идеологией и фактами, между идеологией и действительными интересами класса. Маркс охотно и часто выдвигает это расхождение между идеологией и жизнью, между идеологами и их классом. Идеология кон­центрирует все консервативные свойства отвлеченного мышления: «принципы» упорно охраняются идеологами, даже тогда, когда они становятся бесполезными.

4.

Маркс и Энгельс не всегда строго разграничивают два смежных понятия: «идеализм» и «идеологизм», и очень часто используют более широкий термин «идеализм», взамен более узкого и специального. Между тем «идеологизм» или идеологическая точка зрения — понятие, носящее лишь методологическую окраску. Это идеализм в методах исследования, иначе говоря, априорный метод в применении к понятиям общественного бытия. Правда, чаще всего идеологический подход ведет к идеализму вообще, к признанию примата духовных явлений в общественно-исторической жизни, и наоборот. Но можно быть и вульгарным материалистом, как Дюринг, и в то же время идеологом в своих методических построениях. Можно быть и несомненным материалистом вроде Фейербаха и всё же оставаться в методологическом отношении предста­вителем «немецкой идеологии». Тут очень часты случаи сочетания теоретико-познавательного материализма с «исто­рическим идеализмом».

Чтобы понять условия происхождения и развития идеологий, необходимо исходить из их социальной природы.

Мы видели уже, что идеология — не просто «классовое мышление», как ее пытался определить, в отличие от «психологии», А. Богданов. Лишь отвлечённое выраже­ние классового мышления в замаскированной и система­тизированной форме, бессознательное для самих идеологов, становится идеологией. Поэтому идеологии немыслимы без идеологов, а стало быть, без существования особой сферы «духовного производства» — отвлечённого мышления. С этой именно точки зрения, разделение труда и отделе­ние труда мыслительного от физического являются, по Энгельсу, общей исторической предпосылкой развития идеологий. И, разумеется, эпоха классовых противоречий, в силу наибольшего отрыва умственного труда от труда хозяйственного, является поэтому и эпохой наивысшего развития идеологий и «идеологизма» вообще. Это не значит, однако, что в зачаточном виде идеологии не могут существовать и до периода существования классов. Зато они в гораздо меньшей мере будут обладать всеми ха­рактерными чертами вполне развитых идеологий, отражая слабое разделение труда и ограниченность противоположных интересов.

Но неправильно было бы предполагать и обратное: что все ныне принявшие идеологические формы области сознательной жизни всегда являются и будут являться такими идеологиями. Политика, право, религия, искусство, философия и т. д. — всё это виды идеологии со времени разделения труда и, в особенности, в эпоху классовых про­тиворечий. Но не всё в этой области и не всегда суть идеологии — в строго марксо-энгельсовом смысле этого тер­мина. При ином, не идеологическом, реалистическом миро­воззрении право и нравственность, искусство, философская методология (ошибка! — прим. Ш.М.) перестают быть идеологиями и превращаются в сознательное отражение материальных условий жизни. «Идеологизм» остаётся в них лишь постольку, поскольку он неизбежно свойственен в некоторой доле жизни сознания вообще.

Важнейшие распространённые идеологии могут по самой общей схеме разделяться на следующие три типа:

1) Низшие, неразвитые в самостоятельные системы, не требующие специфически теоретической работы, но используемые для идеологических построений, вследствие своих особых, временных свойств, формы сознания. Сюда относится человеческая речь, язык.

2) Вполне развитые и опирающиеся на более или менее постоянные «принципы», усложнённые богатым историческим материалом, помимо общих, имеющие и специфические материальные основы, в качестве идеологической силы подчиняющие себе людей и исчезающие вместе с исчезновением классов, идеологии. Таковы политическая и религиозная идеологии. (Сюда же философская идеология — прим. Ш.М.)

З) Наконец, области духовной жизни, получившие идеологический характер лишь в период отделения умственного труда и классовых противоречий, но мыслимые в иных формах, при новых общественных отношениях. Сюда можно отнести: право и нравственность, искусство, философию, отдельные отрасли общественного познания. (Право — пережиток старого общества — прим. Ш.М.)

Человеческая речь и язык причисляются к низшим формам идеологии в обычном понимании этого термина. Но язык имеет менее всего характерных идеологических свойств в первобытную эпоху его происхождения из тру­довых процессов и приобретает такие свойства лишь при разделении труда и появлении способности к абстракт­ному мышлению. Более всего идеологических свойств язык получает, однако, в капиталистическую эпоху при наивысшем развитии классовых противоречий. Так идео­лог мелкой буржуазии Штирнер глагол «иметь» провоз­глашает неотъемлемым словом, вечной истиной. «Для бур­жуазии тем легче при посредстве своего языка доказать идентичность меркантильных и индивидуальных или обще­человеческих отношений, что сам этот язык — продукт буржуазии» [46].

Политическая идеология (идеология государства), по выражению Энгельса, «является первой идеологической силой, подчиняющей себе людей». Во всех произведениях Маркса и Энгельса, начиная с их ранних гегельянских противопоставлений политического государства граждан­скому обществу, проходя через их исторические работы и кончая наиболее поздними письмами, звучит один и тот же лейтмотив: отрыв государства от общества, госу­дарство как надстройка, как общественный паразит. Воз­никнув из необходимых общественных функций и пре­вращаясь постепенно в орган классового господства, госу­дарственная власть внешне становится самостоятельной по отношению к обществу, опираясь на сложную государ­ственную машину. Но государство есть не только аппа­рат, но и идеологическая сила. Сознание этого проступает у Энгельса особенно отчётливо в «Происхождении семьи…» и «Людвиге Фейербахе» после появления книги Л. Мор­гана, создавшего «искусственную» идеологию общественного развития, развития так называемой «политической орга­низации». Борьба классов представляется в виде борьбы за отвлечённые политические принципы. «Сознание связи этой борьбы с ее экономической основой ослабевает, а иногда и пропадает совсем. Если оно еще не совсем исчезает у борющихся, то почти всегда отсутствует у историков» [47]. «Сила, стоящая, по-видимому, над обществом и способная смягчать столкновения, удерживает их в пределах по­рядка» — такова сущность государственной идеологии [48]. Демократия — высшая ступень политической идеологии.

Государство является первой идеологической силой, подчиняющей людей, хотя «более возвышенная» религия исторически древнее государства. Но в этот ранний пе­риод религия ещё не является вполне развитой идеологией или имеет лишь зачаточные идеологические свойства. Лишь в эпоху классовых противоречий, а стало быть, в эпоху существования государства, религия становится вполне развитой идеологией, опирается на сложный ри­туал, представляет собой «идеологическую силу, подчи­няющую себе людей» и используемую господствующим классом. Первоначальные доисторические религиозные представления, «после распадения родственных (родовых, И. Р.) групп своеобразно развиваются у каждого отдель­ного народа, смотря по выпавшим на его долю жизнен­ным условиям» [49]. С этого времени экономическая тен­денция всё более начинает прощупываться в каждой религии, классовое мышление проникать в её основы. Принципы религии, её основные идеи становятся «экономическими отражениями». Период феодализма приводит, в силу свое­образных условий, к временному подчинению религиозной идеологии всех прочих видов идеологии, в том числе и политической. Создаётся сложная религиозно-политическая идеология — «иерархия». За периодом высшего расцвета религиозной идеологии следует её подчинение политической и правовой идеологиям буржуазии. Весь длитель­ный спор между М. Н. Покровским и И. Степановым по вопросу о происхождении религии основывается на недоразумении, на желании видеть в наиболее первобыт­ных религиозных представлениях не только «общее идеаль­ное отражение реальной связанности людей», но и вполне развитую идеологию», а стало быть, и бессознательное отражение классовых отношений — отношений господства и подчинения.

Политическая и религиозная идеологии наиболее сложные, развитые и основные для того «заколдованного круга» идеологических представлений, в котором пребывает вся эпоха классовых противоречий. Они придают идеологические тон и окраску всем прочим областям духовной жизни, содействуя порождению новых идеологий: правовой, нравственной, философской, художествен­ной и. т. д.

Самое разделение на право и нравственность (а тем более, на «публичное» и «частное» право) носит идеоло­гический характер и обязано своим происхождением вы­делению умственного труда в эпоху классовых противоречий. Взятые сами по себе, рассматриваемые во вне­классовом обществе, право и нравственность должны со­ставлять одну стройную систему общественного пове­дения, точно отражающую уровень экономического и научного развития общества. Роль частного права в клас­совую эпоху «сводится к законодательному освещению существующих при данных обстоятельствах нормальных экономических отношений между отдельными лицами». Но при этом «приходится считаться со всей системой уже существующего права». Компромисс между государ­ственной идеологией, «развитием основной правовой идеи» и отражением экономических отношений создаёт частно­-правовую идеологию. У теоретиков государственного права и юристов, «идеологов частной собственности», «государ­ственное и частное право рассматриваются как независимые области, которые имеют своё отдельное истори­ческое развитие и которые должны и могут быть под­вергаемы самостоятельной систематической разработке путём последовательного устранения всех внутренних противоречий» [50]. Если политическая идеология воздей­ствует на «писаные» законы — право, то религиозная идеология оказывает свое реакционное воздействие на «неписанные» законы — нравственность, выдвигая её «абсо­лютные» принципы. «Неписанные» законы перестают соответствовать «писанным» в результате разнообразного идеологического воздействия: таково историческое расхо­ждение права и нравственности.

Не станем задерживаться на философской идеологии, основное течение которой (идеализм) обязано своим проис­хождением и развитием воздействию религиозной идео­логии. Совершенно очевидно, что философская идеология представляет собой продукт тех же социальных причин. С исчезновением идеологического воззрения, философия сохраняется в иных формах, как методология познания, как «логика и диалектика».

Остановимся несколько на искусстве. О зависимости искусства, как и всякой формы сознания, от условий производственной деятельности Маркс коротко говорит в своём введении к «Критике политической экономии». Нигде, однако, Маркс не называет, да и не может назы­вать, всякое искусство вообще идеологией. В выше цитированном предисловии Маркс указывает лишь на худо­жественные формы в числе прочих, как на одно из воз­можных выявлений идеологического воззрения. Искусство, как одна из форм идеологического отражения действи­тельности, становится таковым лишь под влиянием других сопутствующих идеологий и при определённых условиях разделения труда и классовых противоречий. «Объектив­ное» искусство, его внеклассовая беспристрастность — таков один весьма распространённый элемент художественной идеологии, принцип, за который борются идеологи искус­ства, не подозревая того, что за мнимой объективностью и беспристрастностью кроется отображение классовых умонастроений. Так называемое «чистое искусство», самодавление формы в противовес содержанию — другой, ещё более грубый идеологический уклон в искусстве, носящий явно реакционную окраску в революционные эпохи и зачастую переходящий в художественную апологетику существующего. Из этих «принципов» в сфере чистого мышления вне времени и пространства, получает развитие теория искусства, усердно культивируемая художествен­ными идеологами. Одностороннее классовое изображение действительности, изображение «прекрасного», «возвышенного», или «исключительно трагического» в лице древних героев и средневековых рыцарей, или исключи­тельное внимание к быту нарождающейся буржуазии —всё это не только отображает умонастроения различных классов, но и вносит определённые идеологические чёрточки в искусство. Разумеется, было бы метафизично разделять на «идеологические» и «неидеологические» целые художественные эпохи, но несомненно, что в раз­личное время искусство в большей или меньшей степени носит идеологический характер, что менее всего худо­жественной идеологией было проникнуто первобытное искусство и что её вовсе не будет в искусстве будущего, тесно связанном с действительностью и с материальным производством.

Все перечисленные виды идеологий принадлежат к типическим идеологическим формам, обычно перечисляемым у Маркса и у Энгельса. Но в изображении их нашли себе место и иные виды идеологии, принимающие форму «объективной» и «абсолютной» науки, в частности обще­ственной науки. Идеологическое развитие науки о праве тесно связано с публично-правовой и частно-правовой идеологиями. Несколько особняком стоят, хотя связаны с этими последними разновидности «научной» идеологии в пределах политической экономии.

Хотя Маркс не перечисляет в числе прочих «эконо­мические» идеологии и сравнительно редко употребляет этот термин в применении к политической экономии, однако идеологические уклоны экономистов занимают у него огромное место. Все три тома «Капитала», в сущ­ности, представляют собой изложение не только произ­водительного процесса, но одновременно и изображение понятий и форм мышления, в которых отдельные перепетии производственного процесса отражаются в классовом сознании товаропроизводителей и которые служат от­правными точками для построения экономических идео­логий. Точно так же обстоит дело с «теориями прибавочной стоимости», где вопрос об экономических идео­логиях разработан в несколько более «чистом виде», отвле­каясь от производственного процесса, находящего в них своё отображение.

В развитии идеологических воззрений в области эко­номических явлений играет немалую роль психология товарного фетишизма, свойственная меновому обществу. А. Богданов, определяя товарный фетишизм как идеоло­гию буржуазного общества, в сущности, этим самым рас­ходится со своей собственной теорией идеологии как классового мышления. А несомненно, что фетишизм товаро­владельцев — одновременно и фетишизм рабочих, производящих товары [51]. Между тем у Маркса можно различить товарный фетишизм двоякого рода: фетишизм товаро­владельцев и товаропроизводителей и последующий фе­тишизм экономистов. В первом случае фетишизм пред­ставляет типическую для менового, а в особенности капиталистического общества, психологию — сознание этого общества: «Это заколдованный и извращённый мир», «заворожённый, искажённый, на голову поставленный мир» [52]. На почве усложнения капиталистического про­цесса нарождается «превратное сознание, которое раз­вивается далее», «под углом зрения конкуренции всё представляется в искажённом виде», «перевёрнутым на го­лову». «Капитал — саморазвивающийся фетиш» — высшее проявление этого воззрения. И тем не менее практические носители экономического отношения «чувствуют себя, как рыба в воде» в этих «опосредованных отношениях», в этих иррациональных формах проявления, «отчуждённых от внутренней связи» [53]. Естественный идеологизм созна­ния, о котором мы уже вкратце упоминали, находит себе, быть может, наивысшее выражение в этом заколдованном мире представлений и служит весьма благоприятной поч­вой для развития последующего фетишизма экономистов.

Лишь в этом последнем случае товарный фетишизм становится идеологией, вернее говоря, даёт основы идеоло­гическому построению. Фетишизм есть нечто первичное, соответствующая экономическая идеология — нечто производное, отправляющееся от категорий общественного мышления, возведённого в принципы, категории полити­ческой экономии. «Размышление над формами человеческой жизни, а следовательно, и научный анализ этих форм избирает, вообще говоря, путь, противоположный их дей­ствительному развитию. Оно начинается post festum, т. е. исходит из готовых результатов процесса развития. Формы, налагающие на продукты труда печать товара и являющиеся поэтому предпосылками обращения товаров, успевают уже приобрести прочность естественных форм общественной жизни к тому времени, когда люди делают первую по­пытку дать себе отчёт не в историческом характере этих форм, — последние уже приобрели для них характер неизменности, — а лишь в их содержании» и т. д. «К по­добного рода формам и сводятся категории буржуазной политической экономии. Это общественно-значимые, следовательно объективные, формы мысли в рамках производственных отношений товарного производства» [54]. В превращении их в естественные, абсолютные формы и заключается фетишизм буржуазной политэкономии: она отправляется от этих, возведенных в вечные категории, «ходячих форм мышления» [55].

Но при этом экономическая наука может идти двумя путями: или «люди стараются разгадать смысл этих иероглифов, проникнуть в тайну своего собственного общественного продукта», делают «поздние научные открытия», которые отнюдь не могут «уничтожать вещественную ви­димость общественного характера труда». Политическая экономия «раскрывает заключающееся в этих формах со­держание, но она ни разу даже не поставила вопрос: «по­чему это содержание принимает такую форму». Это происходило потому, что она «рассматривала буржуазный способ производства как вечную естественную форму общественного производства. До такой степени фети­шизм, присущий товарному миру… смущает некоторых [56]. Так, у Рикардо научное прозрение истинной борьбы соединяется с воззрением на буржуазные отношения как естественные и абсолютные. У А. Смита эзотерическая точка зрения не всегда берёт вверх над экзотерической, и он часто «наивно говорит о вещах как бы из глубины души агента капиталистического про­изводства» [57] и т. д. Несмотря на все эти многочисленные идеологические уклоны, классическая экономия сделала так много для «исследования внутренних зависимостей буржуазных отношений производства» [58], что Маркс не склонен применять по отношению к её представителям выражения «идеологи». Отражая умонастроения буржуаз­ного общества, классическая экономия лишь в большей или меньшей степени становилась его «идеологией».

«В противоположность ей вульгарная экономия толчётся лишь в области внешних, кажущихся зависимостей, всё снова и снова пережёвывает материал, давно уже разработанный научной политической экономией с целью растолковать буржуазии грубейшие явления экономической жизни и, так сказать, приспособляет их к домашнему обиходу буржуа. В остальном она ограничи­вается тем, что педантически систематизирует банальные и самодовольные представления буржуазных деятелей про­изводства об их собственном мире, лучшем из всех, и объявляет эти представления вечными истинами» [59]. «Для вульгарной экономии как раз характерно, что то, что было оригинально, повторяется с запозданием на бо­лее высокой ступени» [60].

Однако и в вульгарной экономии следует различать экономическую идеологию и экономическую апологетику, хотя возможны и самые разновидные переходы от одной к другой, и обратно. Чистым образцом первой является, например, Дж. Ст. Милль, которого сам Маркс называет «идеологом». Это — «ученый, всецело вращающийся в пре­делах буржуазного горизонта. Он всегда лишь регистри­рует с догматизмом школьника путаницу мыслей своих учителей». «Плоские противоречия так же сродни ему, как чуждо гегелевское «противоречие». Он «с обычной важностью воспроизводит доктрину Смита…»: «догма Смита становится у него ортодоксальным вероучением политической экономии. И, тем не менее, несмотря на весь его «эклектизм», «противоречия» и «старомодные экономические догмы…», «было бы в высшей степени несправедливо смешивать его в одну кучу с вульгарными экономистами-апологетами» [61]. Таким же идеологом является и Родбертус, который «остался в плену тех экономи­ческих категорий, которые он нашел у своих предшественников», и видел «решение» там, где была лишь «проблема» [62]. Примеры других экономических идеологий мы приводили ранее.

«Этикетка системы отличается от этикетки других товаров, между прочим, тем, что она обманывает не только покупателя, но часто и продавца» [63]. Субъективная искренность, отсутствие сознания, что он выражает клас­совые интересы, в совокупности с другими особенностями идеологического мышления характеризуют также и эко­номиста-идеолога.

Вопрос об «идеологизме» экономистов по тому по­чтенному месту, которое он занимает в произведениях Маркса и Энгельса, заслуживает самого внимательного и детального изучения. В частности, интересен вопрос о взаимоотношениях правовой и экономической идеологии в построениях некоторых экономистов.

5.

Критик тов. Адоратского, не усмотревший в его по­пытке поставить интересный вопрос ничего, кроме «тео­ретической окрошки», — прав лишь в одном отношении. Да, «мы обмелели», обмелели уже потому, что, по вы­ше цитированному выражению Энгельса, «видим готовые решения там, где только есть проблема». Готовые схемы, готовые формулы полонили наш ум и мешают идти дальше того, на чём остановились наши ближайшие учителя, и брать ещё глубже. Всякая попытка этого рода, как, например, сде­ланная тов. Н. И. Бухариным, вызывает лишь нападки и злобствование ревнителей древнего благочестия…

Дело, разумеется, не в нашем праве применять тот или иной термин в более или менее расширенном значе­нии. Ведь употребляем же мы сейчас, скажем, термин «империализм» отнюдь не в том значении, какое прида­вал ему Маркс в «18-м Брюмера». Дело и не в филоло­гических изысканиях, которыми советует заняться тов. Румий и которым усиленно предаётся А. Богданов (idea, logos и т. п.). Термин «идеология», подобно выражению «диалектический материализм», нужно рассматривать не в его филологическом, но его исторически создавшемся значении. По поводу филологических ухищрений следует вспомнить то, что давно сказано о них Энгельсом.

Всё дело в том, чтобы уловить точный смысл этого термина в употреблении Маркса и Энгельса и, вместе с тем, получить возможность понять некоторые мельчайшие оттенки их мышления, отдельные, до сих пор не подме­ченные или недостаточно изученные штрихи общей кар­тины. Только методологическая трактовка идеологического воззрения позволяет с достаточной ясностью осмыслить целый ряд сторон жизни как общественного и классового, так и индивидуального сознания. И, разумеется, никакого противоречия с диалектическим материализмом и даже с Плехановым не будет от того, что в том или ином марксистском понятии мы обнаружили более специальное и узкое содержание.

Впрочем, менее всего Плеханов и Ленин, для автори­тета привлечённые критиком тов. Адоратского, виновны в том, что понятие «идеология» получило общераспростра­нённое значение: они просто никогда специально не занимались этим вопросом [64]. Если уже искать «виновных», то нужно обратиться, с одной стороны, к вульгаризации марксизма «левым» народничеством, с другой — учесть влияние школы несколько раз цитированного нами А. Богданова, немало внимания посвятившего идеологии в целом ряде своих работ [65].

Внутренний идеализм философских построений А. Богда­нова слишком хорошо известен, чтобы на нём нужно было бы здесь останавливаться. Общеизвестно также, какое значение в его схемах имеют «универсальные» организационные принципы, организационные формы, организованное познание и «организаторы» всех видов, начиная с души — «организатора» человеческого тела. К сожалению, та же идеалистическая тенденция обнаруживается в его считавшейся до сих пор почти неуязвимой и служившей основой для многих дальнейших построений теории и идеологии.

Идеология, по Богданову, — «организующая форма общественной жизни». В качестве таковой, она может быть лишь мышлением целого класса, но не бессознательно­ классовым мышлением идеологов. В последнем случае Богданов совершенно незаметно для себя откидывает в сторону весь исторический материализм. Как нечто необходимое и социально-полезное, идеология соприсутствует в каждой экономической эпохе. Маркс говорит о том, что наиболее распространённые формы мышления становятся категориями, исходными точками построения буржуазной экономии. Богданов превращает развитые уже идеологи­ческие системы в свойственные всему обществу общественно-пригодные формы мысли. Маркс называет общественно-приемлемые формы мысли «объективными», в отличие от субъективных переживаний отдельного инди­вида; Богданов делает эти формы мышления объективными в теоретико-познавательном смысле. Для Маркса идеоло­гии — разновидности надстройки и играют классово-полез­ную роль; для Богданова — они общественно-полезны.

Все точки зрения Богданова приводят к преувеличению роли сознания и, в частности, идеологии в историческом процессе и тесно связаны с его воззрениями на роль «организации» и «организаторов» в общественном производстве. Мысль Маркса и Энгельса, что на определённой ступени развития господствующий класс неизбежно играет и социально-полезную роль, Богданов недопустимым образом распространяет на мир служащих иным целям идеологий, так что религиозное сознание оказывается ступенью научного познания, государство не только «по­-видимому», но и в действительности «примиряет» противоречия классов; так же, очевидно, обстоит дело и с товарным фетишизмом!

Необходимо отметить, что в общераспространённых воззрениях на идеологию имеется и некоторый рациональный элемент. Как мы уже неоднократно упоминали, само сознание, вообще склонное к идеологическому развитию, приобретает некоторые особенности идеологического воз­зрения. В области понимания правовых и экономических явлений этот естественный «идеологизм» сознания в осо­бенности усиливается. С другой стороны, таким идеоло­гическим уклонам общественного сознания способствует и обратное влияние развитых идеологических систем и их распространение, внедрение характерных особенностей идеологий в общественное сознание, в частности, у так называемых «идеологических слоев».

Это приводит к тому, что не всегда строго разли­чаются идеологические свойства общественного сознания и идеологии как таковые, как отвлечённое, бессознатель­ное, от принципов отправляющееся отражение этого со­знания. Можно, однако, проводить различие между рели­гиозным сознанием средневековья, подготовившим почву для развития и окрашенным в соответствующий тон воз­действием идеологических систем, и религией как разви­той идеологической системой. Точно так же обстоит дело и с правовой идеологией и буржуазным правосознанием. Мы говорили уже о первичном и последующем в фетишизме товаровладельцев и экономистов. Трудность различения усиливается тем обстоятельством, что для диалек­тика Маркса идеология — одновременно и длительно развивающийся мыслительный процесс, и результат этого мыслительного процесса. С этой точки зрения и в этом смысле, например, религиозная идеология может «возникать», начинать своё развитие уже в недрах первобытных рели­гиозных представителей, но лишь впоследствии выли­ваться во вполне развитые идеологические системы. Между тем метафизическое рассмотрение закрепляет идеологию как нечто готовое и необходимое соприсутствующее за каждой общественной формой.

В заключение необходимо сказать несколько слов по вопросу о применении терминов «идеология», «идеологи», «идеологический» по отношению к мировоззрению, обще­ственно-исторической теории и литературно-научным представителям пролетариата. Повторяю: совершенно не приходится спорить против возможности расширения смысла некоторых употребляемых в марксизме терминов. Но, с другой стороны, можно весьма усомниться в том, чтобы Маркс и Энгельс одобрили именно такое исполь­зование специального понятия «идеология». Напротив того, у самих основоположников марксизма мы не только не находим такого употребления, хотя о мировоззрении пролетариата им приходится нередко говорить, но нахо­дим частое противопоставление «реалистического понима­ния» пролетариата идеологическим фразам и понятиям. Для Маркса и Энгельса идеология не разделялась на «буржуазную» и «пролетарскую идеологию», ибо была вполне определённым типом мышления, снабжённым опре­делёнными методологическими особенностями, уклоном в мировоззрении, совершенно не свойственным пролетар­скому сознанию, освобождающемуся от влияния буржуаз­ной идеологии [66].

Мы знаем только один случай употребления Марксом и Энгельсом термина «идеология», могущий вызвать не­которые недоразумения. Речь идёт об известной фразе из «Коммунистического Манифеста», где говорится о части переходящих на сторону пролетариата «буржуазных идео­логов, которые возвысились до теоретического понимания всего хода исторического движения». Очень часто эта фраза истолковывается в том смысле, что речь идет о буржуа — идеологах пролетариата. Но совершенно очевидно, что такое толкование произвольно: здесь говорится именно о «буржуазных идеологах», идеологах революционизи­руемой историческим движением части буржуазии, и притом таких, «которые возвысились до теоретического понимания», стало быть, этим самым уже перестали и перестают быть «идеологами». Что в этом отношении возможен целый ряд переходных моментов, когда имеются уже некоторые исторические предвидения, но нет еще ясной общественно-исторической теории, показывает вся история буржуазного, мелкобуржуазного «истинного» и утопического социализма, изложенная на последних страницах «Коммунистического Манифеста». Упоминаемые здесь «идеологи» — это те самые, которые, согласно меткому выражению «Нищеты философии», «окольным путем выходят на большую дорогу истории».

Утопия — характерная разновидность идеологического воззрения. На известной ступени исторического разви­тия она составляет принадлежность и пролетарского мышления, в виде идей утопического социализма и коммунизма. «Пролетариат не был еще способен к ре­волюционной борьбе… поэтому должен был броситься в объятия доктринёрам его освобождения, основателям социалистических сект» [67]. «Этот доктринёрский социа­лизм был теоретическим выражением пролетариата лишь до тех пор, пока пролетариат не дорос до своего собственного свободного исторического движения» [68]. Но по мере развития борьбы для «теоретиков пролета­риата становится излишним это искание науки в своих собственных головах; им нужно только отдать себе отчёт в том, что само совершается на их глазах и стать выразителями действительных событий». «Наука становится сознательным продуктом исторического дви­жения: она перестает быть доктринёрской, она делается революционной» [69]. «Теоретические положения коммунистов ни в коем случае не основываются на идеях и принципах, открытых и установленных тем или иным обновителем мира. Они представляют собой общее выражение действительных условий существующей ныне борьбы классов…» [70]. Для пролетариата идеи научного социализма — «идеи, которые были точнейшим отражением их экономического положения, которые были ничем иным, как ясным, сознательным выражением их собственных, ещё не сознанных, а только лишь неясно ощущаемых потреб­ностей». И потому «всеми принята одна, до прозрач­ности ясная теория Маркса, резко формулирующая конеч­ные цели борьбы» [71]. В «Критике Готской программы» Маркс всячески протестует против тенденций «вытеснить и реалистическое понимание, с таким трудом внесённое в умы нашей партии, но теперь уже пустившие корни, чтобы снова заменить его ходкими «идеологическими фразами демократов и французских демократов о праве и всём прочем» [72].

С этой специфической марксо-энгелевской точки зре­ния марксизм только тогда становится «идеологией», когда перестаёт быть революционным марксизмом, дей­ственной теорией, связанной с действительными отноше­ниями и практической борьбой, и превращается в мёртвую догму, в отвлечённую систему в руках опошляющих его социал-оппортунистов.

Примечания

[1] О Детю-де-Траси, см Маркс: «Капитал» I (пер. Базарова и Степанова, 1920, стр. 49, 50, 667. «Капитал» II, стр. 479 и др., «Теории прибавочн. стоимости» т. I. СПБ. 1906, стр. 284, 293, 297 и др.

[2] К. маркс и Ф. Энгельс: «Св. семейство». Литерат. наследие, т. II пер. под ред. Л. Аксельрод и др., стр. 264

[3] Там же, стр. 151, 173.

[4] Цитирую по тов. Адоратскому, выделяя, однако, несколько иные положения.

[5] К. Маркс: Тезисы о Фейербахе (1875 г.).

[6] «Капитал», т. I, пер. Базарова и Степанова, 1920, стр. 563.

[7] Цитирую по вводной статье Ф. Меринга к «Литерат. наслед.»: т. II.

[8] К . Маркс и Ф. Энгельс. «Св. Макс». М. 1920, стр. 105, 114, 117, 119,

122, 126, 145, 151, 206, 209, 214, 219, 240.

[9] К . Маркс и Ф. Энгельс. «Св. Макс». М. 1920, стр. 150.

[10] Там же, стр. 153, 161.

[11] Там же, стр. 152, 235, 246.

[12] Там же, стр. 157.

[13] Там же, стр. 220

[14] К. Маркс: Нищета философии. Петерб. 1920, стр. 93. 96

[15] Там же, стр. XXVI, 98, XXXI, 122, 97, XV, III. XII. 92. XXIV, 89 XXVI.

[16] Там же, стр. 93

[17] Там же, стр. 40, 80, 83, 91.

[18] Там же, стр. 71, 51, 58 и др.

[19] К. Маркс: «Классовая борьба во Франции». Петр. 1919, стр. 23

[20] Там же, стр. 45,

[21] Там же,стр. 71, 86.

[22] К.Маркс «18 Брюмера Луи Бонапарта». Истр. 1905, стр. 8.

[23] Там же, стр. 93, 94.

[24] «Капитал» т. I, цит. изд., стр. 591

[25] Там же стр. 620.

[26] Там же стр. 769

[27] Там же стр.443.

[28] Ф. Энгельс: Философия, полит. экономия, социализм, СПБ. 1907, стр. 126.

[29] Ф. Энгельс: Л. Фейербах М 1918. Пер. Плеханова. Стр. 61

[30] Л. Фейербах. Стр. 70.

[31] Там же.

[32] Там же, стр. 50.

[33] Там же, стр. 73.

[34] Там же, стр. 71

[35] Письмо к Мерингу от 14 июля 1833 года.

[36] Письмо к Шмидту от 27 октября 1890 г.

[37] Там же.

[38] Там же.

[39] Письмо к И. Блоху от 21 окт. 1800 г.

[40] Письмо к Мерингу от 14 июля. 1893 г.

[41] См. предисл. к «Критике полит. экономии», «Теории прибавочн. стоимости», т. I, «18 Брюмера»

[42] См. «Св. Макс». «Людв. Фейербах».

[43] Разумеется, чем отвлечённее и отдаленнее идеологическое построе­ние от и изображаемого момента, тем более ноево оно искусственный характер.

[44] К. Маркс. Ст. против К. Гейнцена. Литерат. наследст.; т. II. стр. 334.

[45] «Капитал», т. Ill , ч. I, стр. 21, 22. В данном случае мы имеем дело с двумя отражениями: отражением отношения прибавочной стоимости в сознании капиталистического класса и его представителей в форме кате­гории «прибыли» и обратным отражением во всех дальнейших представ­лениях о взаимоотношении между капиталом и избытком этого первого отражения, от которого отправляется мысль экономиста-идеолога.

[46] «Св. Макс», стр. 105.

[47] «Людв. Фейербах», стр. 69.

[48] Ф.Энгельс: Происхождение семьи, частн. собственн. и государства 1922. стр. 113

[49] «Л. Фейербах», стр. 70.

[50] «Людв. Фейербах», стр. 68. 69.

[51] См. о правовых продставлениях как рабочего, так и капиталиста «Капитал» т. 1. стр. 544.

[52] «Капитал» т. III, ч. 2, стр. 364, 368.

[53] «Капитал» т. III, ч. 1, стр. 21, стр. 187; ч. 2, стр. 230, стр. 315.

[54] «Капитал» ч. I, стр. 44.

[55] «Капитал» т. II, стр. 201, 346.

[56] «Капитал» т. I, стр. 48, 49, 50, 51

[57] «Теория прнбавоч. стоимости», т. II, стр. 51.

[58] «Капитал» т. III, ч. 2, стр. 368.

[59] «Капитал» т. I, стр. 50.

[60] «Капитал» т. III, ч. 2, стр. 882.

[61] См. о Милле: «Капитал», т. I, стр. 599, 607, 624; т. II, стр. 377. т. III, ч. 2 ст. 96.

[62] Предисловие Энгельса к «Капитал», т. II. стр. XXIX и др.

[63] «Капитал» т. II, стр. 843.

[64] Кстати сказать, третий «авторитет», Ф. Меринг, обычно употребляет термин «идеология» в узко марксовском смысле, в том числе и в статье об историческом материализме, что не вызывает никаких возражений Энгельса

[65] См. «Из психологии общества», «Падение великого фетишизма» и др.

[66] В известной своей полемике с Д. Н. Овсянико-Куликовским, происходившей в 1914 г., Л. Аксельрод, выступавшая в «защиту идеологии”, была, разумеется, права по существу. Но и почтенный профессор был по-своему прав – «терминологически».

[67] «Классовая борьба во Франции», стр. 79.

[68] Там же, стр. 111.

[69] «Нищета философии», стр. 101.

[70] «Коммунист. манифест», гл. II.

[71] Предисловие Энгельса к «Классовой борьбе во Франции», стр. 8, 10.

[72] «Критика Готской программы». Петрогр. 1919, стр. 19.