Про языковую наивность

Содержание

• Введение
• Постановка проблемы
• Философская нетерпимость в античности
• Философская нетерпимость в средних веках
• Кант и философская нетерпимость
• Гегель против Канта
• Раскол гегельянцев и конец немецкой классики
• Решение проблемы в марксизме
• Примечания

Введение

Под понятием «языковая наивность» имеется в виду тенденция среди философов описывать всю реальность так, как если бы она подчинялась языку той культуры, в которой они были воспитаны.

Лучшее словосочетание, чем «языковая наивность» сложно было и придумать. Под понятием «языковой шовинизм», «языковая ксенофобия», как правило, имеются в виду конкретные действия, направленные на разжигание ненависти по отношению к той или иной группе или на уничтожение той или иной группы по признаку языка. Что к таким философам относится лишь отчасти, ведь они были вдохновителями подобных действий.

И даже, не смотря на прямую связь между шовинистическими представлениями той или иной эпохи и данной тенденцией, было бы куда уместнее для её названия взять более нейтральное понятие «наивность» – фактическое отсутствие опыта, изощренности, неспособность приспособиться к новым условиям.

Слово «наивный» также выглядит подходящим ввиду своей этимологии, ведь оно происходит от слова «nativus», то есть, «врождённый, родной». В самом деле, философы, страдающие «языковой наивностью», воспринимали весь данный им в представлении мир как что-то родное, а всё, что не вписывалось в их узкие представления о мире, полагали чуждым, а потому противоестественным. Но делали они это не из злого умысла, а по незнанию.

Поэтому далее, при чтении статьи, термин «языковая наивность» просьба воспринимать лишь в вышеупомянутом значении, а не так, как его используют профессиональные лингвисты.

Языковая наивность — это такая болезнь, которой болела почти вся западная философия примерно до второй половины XIX века, и особенно остро она проявилась в трудах таких авторов, как Кант, Фихте, Шеллинг и Гегель – то есть периода немецкой классической философии, немецкого идеализма или, как её ещё называют, философии романтизма.

Постановка проблемы

Что такое языковая наивность? Это вера среди философов в то, что все понятия в том языке, который они используют в своих философских трудах, тотально применимы к языкам других людей. И под «языком» тут имеется ввиду не только язык, в смысле инструмент для общения какого-либо этноса, но также определённый сленг, жаргон, диалект и т.д. и т.п. При этом эти языки друг на друга накладываются, пересекаются друг с другом, происходят друг от друга, включают друг друга и так далее.

Скажем, язык шахтёров на территории России, как говорят, на 90% состоит из русского мата и на 10% состоит из особого жаргона, который обывателю, не работавшему на шахте, вообще не понятен. То же самое касается и особого языка программистов («кодерский сленг»). Правда, там матов поменьше и вне зависимости от региона полно заимствований из английского.

Казалось бы, глядя на языковое разнообразие хотя бы среди представителей разных профессий, такой проблемы как «языковая наивность» в принципе не должно было бы возникнуть. Различия очевидны, и подвести весь мир во всём его разнообразии под понятия одной культуры (или субкультуры) невозможно. Однако, такова философия.

Поскольку философия не имеет какого-то чёткого предмета исследования, а является лишь, в той или иной степени, искажением человеческого отражения, то она, не имея у себя под рукой ничего, кроме, собственно, самого человеческого отражения, объявила себя ключом к разгадке самых главных тайн мироздания.

Но даже та человеческая мысль, которую получила философия, не была некой абсолютной человеческой мыслью, не была мыслью, присущей всем людям. Напротив, то была мысль конкретного человека — философа, который жил в конкретное время, в конкретном месте, в конкретной культуре и общественном бытии, особенности которого и были отражены в его мысли.

Как сообщает еще Диоген Лаэртский, философия изначально дело греческое и имеет отношение только к грекам [1]. Ну, в лучшем случае, к римлянам и другим народам, которые так или иначе наследуют греко-римскую культуру. А это уже говорит об ограниченности философии как таковой географическими и языковыми рамками, чего нельзя сказать ни про одну дисциплину.

Проблема языковой наивности начинает наблюдаться, пожалуй, в некоторой степени уже у Платона, но особенно наглядным примером тут является Аристотель. И тут следует остановиться более подробно, так как именно Аристотель оказал наибольшее влияние на распространение данного заблуждения.

Философская нетерпимость в античности

Аристотель сам считал, что весь мир делится на две части - на эллинов и на варваров. Причем, под первыми он понимал жителей греческих полисов и тому подобных греческих поселений, которые умели читать и писать, а под варварами, соответственно — всех остальных.

Варварами Аристотель называет жителей Северного Причерноморья, Балкан, Аппенинского полуострова и вообще практически всех жителей тогдашней Европы, кроме, собственно, греков. Это не значит, однако, что Аристотель был расистом. Он, например, полагал финикийца Фалеса Милетского греком. Аристотель выделял «эллинов» не по крови, а по принадлежности к греческой культуре.

Аристотель — великий философ, который оставил множество крайне значимых сочинений по логике, по этике, по физике, по метафизике, по политической теории, по риторике и даже по поэтике. (Его «Поэтика» известна как первое литературоведческое произведение).

Но Аристотель также унаследовал две очень неприятные особенности своего времени и своей культуры — нетерпимость и антропоцентризм. Первая проявлялось в том, о чём уже было сказано. К тому, что Аристотель называл всех, кто не был греками, варварами, ещё стоит добавить, что он считал, что дети всегда, при любых обстоятельствах должны стоять ниже взрослых и что женщина стоит ниже мужчины, за противоположное же мнение Аристотель порицал своего учителя, Платона. То есть на лицо также и патриархальный образ мысли.

Антропоцентризм проявлялся в его телеологии. По мысли Аристотеля все вещи имели какое-то предназначение. К примеру, он пишет, что растения существуют ради животных, а животные - ради человека. Для наглядности, цитата из «Политики»:

«7. Равным образом ясно, и из наблюдений тоже надо заключить, что и растения существуют ради живых существ, а животные — ради человека; домашние животные служат человеку как для потребностей домашнего обихода, так и для пищи, а из диких животных если не все, то большая часть — для пищи и для других надобностей, чтобы получать от них одежду и другие необходимые предметы. Если верно то, что природа ничего не создает в незаконченном виде и напрасно, то следует признать, что она создает все вышеупомянутое ради людей».

По сути, антропоцентризм есть ничто иное, как нетерпимость по отношению к нечеловеческому. Ведь нетерпимость — это идеология превосходства над чужим, над иным, над внешним. И, также как Аристотель считал, что греки имеют некое превосходство над другими народами, также он считал, что человек имеет превосходство над всем остальным.

Именно поэтому Аристотель придумал философские категории. Категории – это наиболее общие понятия, которые могут быть предикатами чего угодно. Категории эти действительно можно было применить вообще к чему угодно, они были тесно взаимосвязаны друг с другом и как бы составляли содержание логики Аристотеля (в то время как сами законы логики были только её формой).

К примеру, вот как Аристотель использует категории в «Никомаховой этике»:

«И вот если «благо» имеет столько же значений, сколько «бытие» (τὸ ὦν) (так, в категории сущности благо определяется, например, как бог и ум, в категории качества, например, — как добродетель, в категории количества — как мера (τὸ μέτρον), в категории отношения — как полезное, в категории времени — как своевременность (ὁ καιρός), в категории пространства — как удобное положение и так далее), то ясно, что «благо» не может быть чем-то всеобъемлюще общим и единым. Ведь тогда оно определялось бы не во всех категориях, а только в одной».

Вообще, некое подобие категорий изобрёл ещё Пифагор, но у него они были изложены бессистемно. Позднее своя система категорий была у стоиков, но она была настолько несостоятельной, что, в конечном итоге, была разрушена неоплатониками, которые отстаивали и развивали линию Аристотеля.

Сейчас важно уяснить вот что. Тенденции «философской ксенофобии», в дальнейшем сильно повлияют уже на позднюю Античность и, особенно, на христианских авторов. Только ксенофобия христиан будет уже направлена не против других народов, а против представителей других религий. Об этом и пойдёт речь далее.

Философская нетерпимость в средних веках

Медленно подбираясь к Немецкой Классике, важно отметить, что эпоха романтизма, к которой она относится, являлась ничем иным, как возвратом к средневековью, его переоценкой. И как раз таки в средневековье проблема философской нетерпимости встала наиболее остро.

Дело в том, что христианские миссионеры приходили на территорию Китая и Индии и… не могли объяснить, во что они верят. Потому что в языках китайцев и индийцев отсутствовало понятие «бог» [2].

Контакт же христиан с арабами привёл к тому, что арабы по-своему использовали и античное и христианское наследие, смешав его с местным представлением о мире, и создали ислам.

Конечно, причины возникновения ислама очень комплексные и нуждаются в отдельном исследовании, но сейчас речь о другом. Важно то, что также как и христианские философы использовали категории Аристотеля в своей апологетике, так как полагали их абсолютными, так же и мусульманские философы стали создавать свою систему категорий. В частности, она включала в себя следующие категории модальности — обязательное (необходимое), возможное (допустимое) и невозможное (недопустимое), которых у христианских аристотеликов не было [3].

Этот пример с христианством и исламом прекрасно демонстрирует то, что можно разработать две системы философских категорий, которые могут быть применимы вообще ко всему и которые при этом будут противоречить друг другу. Неудивительно, так как они были выработаны в двух разных культурах, где, более того, разговаривали на разных языках - на греческом (впоследствии на латыни) и на арабском.

В индуизме и в буддизме как таковой системы категорий никогда не было. Потому что они никогда напрямую не наследовали философию Аристотеля. Но в этих двух религиях есть такие понятия, которые невозможно адекватно перевести западному читателю, например, «шунья», «ваджра», «клеша», «атман» или, если говорить про китайский буддизм, «чань» (оно же «дхьяна», более известное по японскому варианту как «дзэн»).

Вроде бы предмет один — мышление и его соответствие с материальным миром. Вроде бы все категории можно применить вообще ко всему. Но, тем не менее, выстраиваются полные системы философских категорий, которые при этом никак не зависят друг от друга ввиду невозможности перевода без воспроизведения всего контекста, либо же противоречащие друг другу. В обоих случаях наблюдаем тупик в понимании между культурами, который и именуется «языковой наивностью».

Кант и философская нетерпимость

Теперь поговорим о немецкой классической философии, начиная с её основателя – Иммануила Канта. Что мы видим у Канта в «Критике чистого разума»? Кант пишет, что согласен с Юмом о том, что причинно-следственных связей нет в опыте. Но он далее выводит, что опыт как таковой невозможен без категорий причинно-следственных связей [4].

Кант — философ, причём философ критический, это название («критическая философия») он сам себе приписывал. Это означает, что онтология (т.е. учение о бытии) заменяется целиком эпистемологией, никакого положительного учения о бытии и никакой метафизики не выстраивается, происходит только критика всякой метафизики [5]. По Канту существует как бы два возможных пространства для познания — разум и опыт.

Окружает же их полная неизвестность под названием «вещь-в-себе», то есть мир, каким он устроен на самом деле. И, поскольку причинно-следственных связей нет в опыте, то нельзя даже понять, как именно он связан с нами, если вообще связан. Более того, бытие, как будет сказано дальше, является только лишь категорией рассудка. Так что неясно, существуем ли мы вообще или нет. (Кант, как уже было сказано, отвергает всякую онтологию).

Между разумом и опытом своеобразным «мостиком» протянут рассудок. И рассудок этот может оперировать чем-либо только при помощи категорий и никак иначе.

Таким образом, используя категории, рассудок обращается к опыту, и, выстраивая внутри самого себя некие схемы самого опыта, получает новое знание, а вот обращаясь к разуму, как показывает Кант, впадает в противоречие с самим собой [6], так как способен доказать две взаимоисключающие позиции по одному вопросу при том, что эти две позиции являются единственными возможными позициями по данному вопросу.

Это противоречие ещё называется антиномией. Всего Кант выводит четыре антиномии — о конечности и бесконечности всего, о дискретности и континуальности всего, о свободе и необходимости и об индетерминизме и детерминизме.

Таким образом, получается, что всякое знание о мире человек может получить только из опыта, без опыта рассудок бесполезен.

Остаётся только понять одну вещь - откуда же взялись категории? Кант берёт категории у Аристотеля и делит их на четыре группы - количества, качества, отношения и модальности.

Вот как они выглядят у Канта:

Кант сам пишет, что позаимствовал эти категории у Аристотеля. И тут сразу же видна их несовместимость с системой категорий у исламских аристотеликов, так как в данной таблице существование и возможность рассматриваются как две разные категории, и отсутствует категория «обязательное».

Хотя и то и другое — универсальные объяснительные системы. Впрочем, Кант не раз – к примеру, в «Критике способности суждения» — выражал свое презрение к исламу и вообще к другим религиям, превознося над ними христианство.

Гегель против Канта

Гегель, в отличие от Канта, был в курсе о проблеме языковой наивности, так как изучал очень многие материалы из культур разных народов. Но вместо того, чтобы опровергнуть Канта по данному вопросу, он поступил иначе. Гегель старался оправдать то, что система всеобщих логических категорий будет построена на немецком языке тем, что, как он говорил, в его эпоху дух истории философии остановился именно в Германии и теперь ему, Гегелю, необходимо сделать новый шаг в философии [7], на который бы ориентировались будущие поколения.

Важно понимать, что Гегель был более радикальным идеалистом, чем Кант. И если кто не понял суть идеализма, то необходимо повторить. Выше (где речь шла про Канта и его систему категорий), по сути, была солипсическая схема – у нас есть один индивид, у которого есть опыт, рассудок и разум, при том, что понятия его рассудка как будто бы одинаковы для всех (и именуются потому «философскими категориями»). Все люди, с точки зрения Канта мыслят этими категориями, они применимы вообще для всего. На то они и философские категории.

Гегель, как было сказано, понимал, что Кант ошибается, и что, конечно же, все люди мыслят по-разному, но, говорил он, поскольку дух истории философии сейчас остановился именно в Германии, то Гегель может выразить эти понятия с помощью немецкого языка.

Гегель также заметил, что антиномии, которые вывел Кант, можно применить не только в тех случаях, которые приводит сам Кант, но и вообще ко всему, чему угодно. Гегель приводил на то весомые аргументы [8].

Гегелевская философия — спекулятивна, из неё можно вывести всё что угодно. К примеру, является ли Земля плоской? Опираясь на житейский опыт, можно логически заключить, что Земля - плоская. Опираясь на наблюдение Земли при помощи аппаратов, можно заключить, что Земля имеет форму шара и потому не является плоской. Вот вам и антиномия, которая снимается введением новой категории — масштабирования, а эта категория уже относится к количеству, а не к качеству. Получается синтез — земля и шарообразная (на одних масштабах), и плоская (на других масштабах). Недостатки такого спекулятивного подхода бросаются как раз в тех местах, где Гегель пишет о природе, например, во втором томе «Энциклопедии философских наук».

Таким образом, Гегель вовсе не отбросил таблицу философских категорий Канта, а расширил её до невообразимых ранее размеров и вместо четырёх групп категорий сделал категории, которые раскрываются через категории, которые раскрываются через категории. Вот как выглядит система Гегеля:

Вы спросите — а где же тут кантовские категории? Затерялись. Дело в том, что система Гегеля настолько огромна, что все кантовские категории сжимаются в ней только в «Логике» в небольшой её части, где Кант ещё называется субъективным идеалистом, за что сам Кант, думаю, сильно бы поругал Гегеля, если бы не умер за несколько лет до этого. Кстати, категории Гегеля более подробно можно посмотреть тут.

Но тем не менее, выходит так, что эта гигантская таблица как бы раскрывается у каждого человека в голове только частично. А почему так? Потому что это так космический разум, он же мировой ум, он же νοῦς, играет сам с собой [9], познавая самого себя.

Гегель в этом плане солипсист. У него есть только дух, который взаимодействует сам с собой и больше ничего, всё остальное раскрывается словно бы по спирали из этого взаимодействия духа с самим собой. Он постоянно распадается и, таким образом, медленно доходит до мышления индивидуумов.

И здесь-то как раз зарыта наибольшая проблема всей Гегелевской философии. Так как, что выяснилось в дальнейшем, гегелевская система вообще не совместима с индивидуальными вещами.

Основные прения по этому поводу начались уже после смерти Гегеля, уже в 1839-1841 годах, так что сам Гегель никаких правок внести не мог. А последователи его, поняв всю тупиковость ситуации, раскололись на два лагеря — на правых гегельянцев и на левых гегельянцев.

Несмотря на то, что Гегель вроде как пытался решить проблему лингвистической наивности той поправкой, что он выражает всё через немецкий язык в век расцвета немецкой философии, он, по факту, только лишь усугубил эту проблему. Например, немецкие слова «dasein» (да-да, тот самый «дазайн») и «wissenschaft» (букв. «наука, учение»), а также не менее известное «weltanschaung» (букв. «мировоззрение»), как оказалось, практически непереводимы на другие языки.

А порой Гегель будто бы издевается над читателем и прибегает к игре слов. Так, в «Феноменологии духа» он пишет:

«Will ich aber dem Sprechen, welches die göttliche Natur hat, die Meinung unmittelbar zu verkehren, zu etwas anderem zu machen, und so sie gar nicht zum Worte kommen zu lassen, dadurch nachhelfen, daß ich dies Stück Papier aufzeige, so mache ich die Erfahrung, was die Wahrheit der sinnlichen Gewißheit in der Tat ist; ich zeige es auf, als ein Hier, das ein Hier anderer Hier, oder an ihm selbst ein einfaches Zusammen vieler Hier, das heißt, ein Allgemeines ist, ich nehme so es auf, wie es in Wahrheit ist, und statt ein Unmittelbares zu wissen, nehme ich wahr» [10].

Рассуждения Гегеля об исламе, об индуизме и о буддизме это что-то с чем-то, доходит до того, что Гегель называет буддизм религией, представители которой веруют в Бога, который «ничто» [11].

Раскол гегельянцев и конец немецкой классики

Нет ничего более абсурдного, чем осознание того, что философия, которой ты следуешь, не совместима с индивидуальными вещами. В случае с Гегелем это вскрылось уже после его смерти, когда выяснилось, что его философия оказывается несовместимой с христианством.

Дело в том, что в центральном христианском мифе, изложенном в «Евангелии», рассказывается история о том, как Бог воплотился, ходил по земле и жил как самый обычный человек, а потом был распят, умер и воскрес. Главное тут то, что Бог, сохраняя всю свою полноту, воплотился в индивиде. А это, с точки зрения философии Гегеля в принципе невозможно.

Индивид и общность, по Гегелю, находятся как бы в диалектической противоположности друг с другом, а снятием их является семья [12], снятием семьи - гражданское общество, снятием гражданского общества — государство.

Как можно заметить, Гегель берет снятия спекулятивно, зачастую ничем не обосновывая свой выбор. То есть, его система начинает рушиться при первой же попытке применения к индивидуальным ситуациям: например, в случае, когда человек является противником государства и при этом успешно выстраивает мысль об обществе без государства, попирая при этом институт семьи, то есть «снятие» не соблюдается.

Под «государством» Гегель имел в виду то же, что и Платон, то есть некую общность сословий [13], так что такое государство шли разрушать уже буржуа, с чем успешно и справились к концу XIX века.

К моменту написания основных работ Гегеля по философии политики («Философия духа», 1817; «Философия права», 1820) была такая обстановка, что Франция потерпела поражение в Наполеоновских войнах и в ней произошла реставрация Бурбонов. Был установлен Священный союз, то есть реакционное объединение Пруссии, Австрии, Франции и России. Тогда и впрямь казалось, что нет ничего лучше феодальной аристократии в вопросах существования государства.

Однако уже в 1830 году, в последние годы жизни Гегеля, эта система начала рушиться, во Франции установилась июльская монархия, а в России было польское восстание, пусть даже успешно подавленное.

А к моменту, когда в 1841 году началась дискуссия о пантеизме Гегеля [14], которая привела к расколу в среде гегельянцев, «Священный союз» уже стремился к своему краху, между его членами возникало огромное количество разногласий касаемо Османской империи, касаемо Балкан и других спорных регионов. Но главное – нарастали классовые противоречия в самом обществе, что позже выльется в революцию 1848 года.

Дискуссия о пантеизме Гегеля возникла, во-первых, из-за явного несоответствия гегелевской философии и действительности, и, во-вторых, из-за несоответствия гегелевской философии и общепринятого понимания христианства. Гегельянцы раскололись на два лагеря — на правых и на левых.

Правые гегельянцы, такие как Розенкранц и Кайзерлинг, стремились примирить философию Гегеля и лютеранское богословие, стремились обелить Гегеля в глазах набожной, реакционной интеллигенции тех лет.

Левые гегельянцы напротив, противопоставляли философию Гегеля тогдашним традиционным представлениям о мире, и стремились извлечь из неё некоторую революционную суть. Они хотели бы быть большими гегельянцами, чем сам Гегель. Эти авторы всячески экспериментировали с философией Гегеля, создавали принципиально новые концепции на её основе.

К левым гегельянцам относятся такие авторы как Бруно Бауэр, Людвиг Фейербах, Макс Штирнер, а также ранний Фридрих Энгельс. В то же время (1840-е годы) гегельянством активно увлекается Бакунин. Маркс же никогда левым гегельянцем не был.

Решение проблемы в марксизме

А теперь, возвращаясь к теме языковой наивности. Из всех вышеперечисленных авторов её смогли решить только Маркс и Энгельс. Почему так? Потому что оба они уже не были никакими философами, а были учёными.

Они отказались от философии в пользу научного подхода. То есть, в пользу опытного исследования действительности, в пользу работы с конкретными фактами. Языковая наивность их не касалась в силу того, что они больше не претендовали на некие философские категории, как это делали Кант с Гегелем.

Сравните то, как Маркс полемизирует с гегельянцами в «Немецкой идеологии» (1845):

«Сознание никогда не может быть чем-либо иным, как осознанным бытием, а бытие людей есть реальный процесс их жизни. Не сознание определяет жизнь, а жизнь определяет сознание».

С аналогичным фрагментом в «К критике политической экономии» (1859):

«Способ производства материальной жизни обусловливает социальный, политический и духовный процессы жизни вообще. Не со­зна­ние людей определяет их бытие, а, наобо­рот, их общественное бытие определяет их сознание».

На первый взгляд может сложиться впечатление, что это одно и то же. И действительно, содержание у этих фрагментов одинаковое. Однако обратите внимание на форму. Обратите внимания на слова «реальный» в первом фрагменте и «материальный» во втором. Это вовсе не одно и тоже. В споре с гегельянцами, чтобы перейти на общий с ними язык, он использует слово «реальный», по сути, в том же смысле, в каком это слово использовал Гегель, то есть, в смысле «существующий», «обладающий бытием» (напомним, бытие – это философская категория).

Маркс в первом фрагменте называет сознание «осознанным бытием», а бытие именует «реальным процессом их жизни». Маркс пишет, что «жизнь определяет сознание», намеренно используя абстрактные, отвлеченные понятия, чтобы гегельянцам было понятнее.

Ведь что такое жизнь? Борьба? Биологический рост и размножение? И то и другое? Существование человека? Сюда можно подставить вообще всё что угодно из этого и не только и всякий раз будет складно. Потому что нет конкретики.

Также дело обстоит и с «осознанным бытием». Что это вообще такое? Существует какое-то «бытие», которое «осознаёт»… кого? Само себя что ли? Или как? Или тут имеется ввиду осознанная жизнь? Тогда возвращаемся к предыдущему абзацу.

Во втором фрагменте Маркс явно пишет уже научным языком. Он тут говорит о «способе производства материальной жизни» и том, как он обусловливает «социальный, политический и духовный процессы вообще». То есть тут уже акцент смещен в сторону производства. То есть, это, во-первых, производство самих людей, в смысле их рождения и их воспитания, во-вторых, производство благ для самих людей — от зданий и объектов инфраструктуры до благ индивидуального пользования. Сюда же входит как физический, так и умственный труд.

Маркс говорит о «материальной жизни» не просто так, так как материальность, протяжённость, внешняя действительность, данная в опыте – это уже не просто какие-то абстрактные понятия, но совокупность конкретных вещей, которые взаимодействуют друг с другом, и которая может быть измерима, и воспроизводима.

Этому он противопоставляет культуру, социальную, политическую жизнь и «духовный процесс вообще», как бы подчеркивая их вторичность по отношению к материальному производству в обоих вышеупомянутых смыслах этого слова.

То есть вместо жонглирования гегельянскими терминами, как в первом фрагменте, Маркс конкретно говорит о том, что связано с чем, переходит от одного явления к другому, от явления производства к явлению культурной, духовной жизни, как и любой другой учёный.

И далее он пишет про «общественное бытие» явно имея ввиду не гегельянскую категорию «бытия», а быт, условия, которые создает человек в ходе общественной практики, то есть, в ходе производства, в ходе труда, т.е. целенаправленного преобразования действительности.

Иначе говоря — Маркс не испытывал никакой нужды в Гегеле. Маркс занимался изучением общества в конкретных его областях (политэкономия, политика, психология и т.д.).

Нет никакой нужды в философских категориях, которыми якобы можно описать всё и вся, но которые, в действительности, разнятся от культуры к культуре. Достаточно наблюдать за действительностью и выстраивать модели самой действительности, задавая те или иные параметры, выводя те или иные понятия. Именно понятия, а не категории, то есть, такие термины, которые применимы к реальным вещам.

Когда же Маркс пишет о «категориях политэкономии» в Капитале, такие как «стоимость», «прибавочная стоимость», «труд», «капитал» и др., то необходимо понимать, что они являются научными понятиями, и приравнивать их к философским категориям также глупо, как приравнивать такие понятия из биологии как «вид», «популяция», «белки», «жиры», «углеводы» к философским категориям или приравнивать такие понятия из физики как «сила», «потенциал», «вещество», «атом», «поле» к философским категориям.

Дабы закрепить эту разницу, можно посмотреть на определение слова «категория» в «Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона», которую дал Эрнест Радлов, один из исследователей творчества Гегеля и Аристотеля в XIX веке:

«Категория, греч., логический и метафизический термин, впервые употребленный Аристотелем для обозначения самых высших, ни на что более не сводимых, родовых понятий. Аристотель выводил их из грамматич. форм и насчитывал 10 (субстанция, количество, качество, отношение, место, время, положение, обладание, действие, страдание). В учении стоиков и последующих философов К. приняли метафизический характер. Кант снова выдвинул логическое значение К. и определил их как априорные понятия разума, необходимые формы мысли» (Малый ЭСБЕ).

А также на определение «науки», данное в том же словаре реакционным философом Владимиром Сергеевичем Соловьёвым. Тут уже яснее ясного становится, что любое философизаторство науки — это мракобесие, как бы его не называли:

«…если между областями всех частных наук существует связь, не входящая ни в одну из научных специальностей, то эта связь не может быть определена и простым их сложением. Следовательно, если наука в целом не хочет терять своего научного характера, оставаясь без полной доказательности своего содержания и без полной систематичности своей формы, она должна ждать от философии окончательных принципов своей достоверности и своего единства. Исторически несомненно, что наука и после того, как выделилась и стала самостоятельно развиваться, всегда получала из той или другой философской системы обосновывающие и объединяющие начала» (ЭСБЕ).

Примечания

1. Диоген Лаэртский приводит достаточно противоречивое утверждение в первой книге «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов»:

«Занятия философией, как некоторые полагают, начались впервые у варваров: а именно у персов были их маги, у вавилонян и ассириян – халдеи, у индийцев – гимнософисты, у кельтов и галлов – так называемые друиды и семнофеи[…] И все же это большая ошибка – приписывать варварам открытия эллинов: ведь не только философы, но и весь род людей берет начало от эллинов. В самом деле, достаточно припомнить, что именно среди афинян родился Мусей, а среди фиванцев – Лин».

2. Вот что писал Евгений Торчинов в девятой лекции из цикла «Введение в буддологию»:

«Китайскому мировоззрению теистический подход был чужд настолько, что первые миссионеры-иезуиты в Китае XVII — XVIII вв. даже испытывали сильнейшее затруднение при переводе самого слова «бог» на китайский язык; достаточно курьезным является то обстоятельство, что в конечном итоге они остановились на китайской транскрипции латинского слова “deus” (тэусы). Китайский натурализм был несовместим с идеей трансцендентного Бога-Творца, творящего мир ex nihilo («из ничего») и управляющего им посредством своего промысла. Буддизм тоже был нетеистической доктриной ниришваравада, отрицавшей существование Бога-Творца и Промыслителя».

3. https://vk.com/@isaaslan-dokazatelstva-suschestvovaniya-allaha

4. Кант о категориях причины:

«..категория причины, посредством которой я, применяя ее к своей чувственности, определяю все происходящее во времени вообще сообразно его отношениям. Следовательно, что касается возможного восприятия, то схватывание в таком событии, стало быть и само событие, подчинено понятию отношения действий и причин» («Критика чистого разума», ч.2, отд. 1, кн. 1, гл. 1, §26).

5. Кант об онтологии:

«Основоположения рассудка суть лишь принципы экспозиции явлений, и гордое имя онтологии, притязающей на то, чтобы давать априорные синтетические познания о вещах вообще в виде систематического учения (например, принцип причинности), должно уступить место скромному имени простой аналитики чистого рассудка» («Критика чистого разума», ч. 2, отд. 1, кн. 2, гл. 3).

6. См. «Трансцендентальная диалектика», второй отдел «Трансцендентальной логики», второй части «Критики чистого разума».

7. Гегель об исключительности немцев в деле философии:

«…в других европейских странах, в которых ревностно занимаются науками и совершенствованием ума и где эти занятия пользуются уважением, философия, за исключением названия, исчезла до такой степени, что о ней не осталось даже воспоминания, не осталось даже смутного представления о ее сущности; мы увидим, что она сохранилась лишь у немецкого народа, как некоторое его своеобразие. Мы получили от природы высокое призвание быть хранителями этого священного огня…» (Г. В. Ф. Гегель, «Лекции по философии истории»).

8. Гегель об антиномиях Канта:

«Здесь главным образом мы должны заметить, что антиномия содержится не только в этих четырех заимствованных из космологии предметах, а во всех предметах всякого рода, во всех представлениях, понятиях и идеях. Знание этого и познание предметов в этом их свойстве составляют существенную сторону философского рассмотрения; это свойство и есть то, что ниже определится как диалектический момент логического» (Г. В. Ф. Гегель, «Энциклопедия философских наук», Т.1, §48)

9. В самом конце «Феноменологии духа» Гегель писал:

«Цель, абсолютное знание, или дух, знающий себя в качестве духа, должен пройти путь воспоминания о духах, как они существуют в нем самом и как они осуществляют организацию своего царства. Сохранение их [в памяти], если рассматривать со стороны их свободного наличного бытия, являющегося в форме случайности, есть история, со стороны же их организации, постигнутой в понятии, – наука о являющемся знании; обе стороны вместе – история, постигнутая в понятии, – и составляют воспоминание абсолютного духа и его Голгофу, действительность, истину и достоверность его престола, без которого он был бы безжизненным и одиноким; лишь – Из чаши этого царства духов Пенится для него его бесконечность» (Гегель, «Феноменология духа», VIII. Абсолютное знание).

10. Игра слов основана на произвольной этимологии. Происхождение слова war и wahrnehmen — разное; wahr — истинный (ср. «вера», «верный»). wahr в глаголе wahrnehmen — от ср.-в. — нем. wahr — «обращать внимание»; wahrnehmen = war nehmen — принимать во внимание, подмечать, наблюдать. — такое примечание даёт переводчик «Феноменологии духа» Густав Густавович Шпет.

11. Гегель упоминает буддистов в этом фрагменте:

«Из этого вытекает вторая дефиниция абсолютного, согласно которой оно есть ничто. Это определение фактически содержится в утверждении, что вещь в себе есть нечто неопределенное, совершенно бесформенное и, следовательно, бессодержательное; оно содержится также и в утверждении, что бог есть лишь высшее существо и ничего больше, ибо здесь бог берется как такая же отрицательность; это та же абстракция, то ничто, которое буддисты делают принципом всего, а также последним конечным результатом и целью всего« (Гегель, «Энциклопедия философских наук», Т. 1, §87)

12. См. «Энциклопедия философских наук», Т.3, §517, §536-541.

13. См. «Энциклопедия философских наук», Т.3, §527, §534 §544:

«Отдельные граждане возвышаются над внешней всеобщностью, поднимаясь до всеобщности субстанциональной, именно в качестве особого рода – сословий; и делаются прикосновенными к этому участию не в неорганической форме отдельных граждан как таковых (по демократическому способу избрания), но как органические моменты, в качестве сословий. Власть или деятельность в государстве никогда не должна проявляться в бесформенном неорганическом виде, т.е. по принципу множества и массы».

14. См. «The World-Historic split in Western Philosophy».