11.01.2024 | время чтения: ≈ 1 ч. | просмотров: 324

Право переходного периода

Содержание

Введение

В темных закоулках города преступник совершает убийство, а его поступок давным-давно отражен в норме Уголовного Кодекса. На дне интернета левак панически боится суда и следствия, ожидая незаконных действий в отношении себя и проецируя свой страх на «тварей дрожащих» вокруг него. Осведомленный гражданин рвется защитить свои права, не позволив полицейскому проникнуть в свой дом. А опытный следователь который год гневается на людей, что категорически отказываются вступать в контакт, и на закон, что дал им такую возможность. Будь то Россия, Германия или любая другая страна, с правом, с законом сталкиваются повсеместно. Но что это за артефакт – право? По старинной поговорке: у двух юристов найдется сразу три мнения по этому вопросу – и ни одно из них ни на йоту не будет близко к истине!

Право является одной из форм идеологии – «оторвавшегося от действительности сознания, потерявшего сознательную связь с этой действительностью и отражающего последнюю неправильно, в перевернутом виде» [1]. Не менее известными формами идеологии являются также религия, философия и политическая идеология, о чем Ф. Энгельс писал в письме к Конраду Шмидту от 27.10.1890 [2]. А всякий, кто сомневается в идеологическом (т.е. идеалистическом, ненаучном) характере права, пускай прежде ознакомится с видными деятелями современной юриспруденции навроде Нерсесянца, Резника и Ко.

«Как только становится необходимым новое разделение труда, создающее профессиональных юристов, открывается опять-таки новая самостоятельная область, которая при всей своей общей зависимости от производства и торговли все же обладает особой способностью обратно воздействовать на эти области. В современном государстве право должно не только соответствовать общему экономическому положению, не только быть его выражением, но также быть внутренне согласованным выражением, которое не опровергало бы само себя в силу внутренних противоречий. А для того чтобы этого достичь, точность отражения экономических отношений нарушается все больше и больше… Таким образом, ход “правового развития” состоит по большей части только в том, что сначала пытаются устранить противоречия, вытекающие из непосредственного перевода экономических отношений в юридические принципы, и установить гармоническую правовую систему, а затем влияние и принудительная сила дальнейшего экономического развития опять постоянно ломают эту систему и втягивают ее в новые противоречия. (Я здесь говорю пока только о гражданском праве.)

Отражение экономических отношений в виде правовых принципов точно так же необходимо ставит эти отношения на голову. Этот процесс отражения происходит помимо сознания действующего; юрист воображает, что оперирует априорными положениями, а это всего лишь отражения экономических отношений. Таким образом, все стоит на голове. А что это извращение, представляющее собой, пока оно еще не раскрыто, то, что мы называем идеологическим воззрением, в свою очередь, оказывает обратное действие на экономический базис и может его в известных пределах модифицировать, - это мне кажется само собой разумеющимся» [2].

В этом отрывке Ф. Энгельс указывает на закономерное развитие права, которое, стремясь устранить формальные противоречия внутри себя, все больше и больше отрывается от действительности, которую оно отражает, отрывается от производства и распределения. Право, таким образом, есть совокупность идей, предопределяющая идеологический характер законов. Но эти законы, эта правовая идеология способны воздействовать на общественные отношения, подстраивая их в некоторой мере под нужды господина. И право будет оставаться идеологией до тех пор, пока его идеологическое извращение не будет раскрыто как определенное отражение, возникающее в связи с определенными закономерностями и имеющее исторические пределы.

Основной выверт права – это представление о верховенстве его над государством и над общественными отношениями, «правовое государство». Юрист, в соответствии с этими иллюзиями, видит не отношения двух людей, а отношения двух субъектов права, к которым присоединяет ряд дозволений и обязательств, исходя из которых этот субъект действует. Юрист не видит воли, которая стоит за этим законом, он видит «дух», записанный на бумаге, и видит волю, формально определенную в законе, с ними же он соотносит действительный мир. И не из общественных отношений он выводит закон, а из правовых категорий возводит каркас материальных отношений, переворачивая все на голову.

Идеология, как таковая, образовалась в связи с разделением умственного и физического труда, когда «сознание смогло освободиться от существующей практики и вообразить себе, что оно действительно что-то представляет, не представляя в сущности ничего действительного» [3]. Это общее знание позволяет нам сделать вывод о том, что и правовая идеология есть следствие отделения умственного труда от физического. Основой для такого разделения послужило, прежде всего, освобождение горстки людей от физического труда за счет порабощения ими огромного множества других людей. Возникновение идеологии, в частности, правовой, таким образом, вытекает из разделения общества на классы, из непримиримости классовых противоречий и протекающей в разных формах классовой борьбы. Но своего апогея эта форма идеологии достигла лишь с появлением капитализма.

1. О природе права

Поскольку существуют классы, поскольку вообще классовые противоречия непримиримы, для сбережения своего господства эксплуататоры формируют, по выражению В.И. Ленина, «особые отряды вооруженных людей» [4], государство. Вместе с государством дружно шагает его неотъемлемый придаток в виде тюрем и полицейских ведомств. Эксплуататор оберегает свою власть узаконенным насилием в отношении эксплуатируемых – и в этом вся сущность государства. В «Революционной роли советского права» [5. С. 18] П.И. Стучка выделял именно такую неотъемлемую черту права, как его обеспеченность принудительной силой государства, а, поскольку этой силой при его жизни был вооруженный рабочий класс, то он и являлся поручителем законности.

Первоначально чувственные, психические акты разных людей, многократно повторявшиеся на большом промежутке времени, приобретают с виду рациональную форму закона. Однако сами эти акты не перестают быть чувственными, психическими актами от того, что они отражены в нем определенным образом. Отсюда возникает противоречие – закон, призванный урегулировать вечно меняющиеся отношения производства и обмена, сталкиваясь с этими изменениями, вынужден искать новые формулировки, совершенствовать свое заведомо перевернутое отражение. Тогда первый акт отражения становится самодовлеющей величиной, будто бы имеющей место в действительности – из прежних норм (читай что мыслей) вытекают новые, из прежних юридических принципов вытекают новые правовые воззрения, а пишущееся право все дальше отрывается от своей первоосновы и все больше запутывается в паутине собственных актов, не способное совершенно исключить противоречия действительных общественных отношений, ведь «чем более развитый в смысле «теории» характер носит право, тем более оно как идеологическая форма отличается от простых «мнений» и обычаев»[6].

Это противоречие имеет еще и ту форму, что «рационализирующий в себе самом» отношение обмена закон подвергается систематическому истолкованию на основе чувствований и переживаний людей в отношениях друг с другом, т.е. восприятие и толкование закона (не в юридическом смысле) исходит из классовой принадлежности человека. Так складывается ситуация из поговорки «два юриста – три мнения». Закон вынужден вновь совершенствоваться, чтобы быть еще более рациональным и, тем самым, еще далее отрывается от отражаемых им актов, от чувствований и переживаний людей в этих актах, что, в свою очередь, вновь воспроизводит это противоречие.

«Политические и правовые формы носят уже сами по себе идеологический характер, так как они представляют только «формы», в которых происходит отражение действительных материальных конфликтов и классовой борьбы в человеческом сознании, стало быть, в большей мере одностороннее и недостаточное их отражение» [6].

Если договор двух людей представляет собой так называемое субъективное право – право, которым товаровладелец может воспользоваться в любой момент по своему желанию, то закон является объективным правом – правом, обязывающим каждого придерживаться его норм в ходе различных споров и обмена, а также предоставляющим субъективные права. Взглянув повнимательнее, мы увидим, что закон является только более развитой формой договора. Если в последнем мы обнаруживаем две стороны, двух собственников, урегулирующих свои волевые решения посредством договоренности, то в законе мы видим те же две стороны – на одном полюсе весь эксплуататорский класс, на другом полюсе класс эксплуатируемых. В этом случае уже отсутствует какое-либо согласование воль свободных граждан (если исключить всяческие прения в Сенате или в Парламенте по вопросу заковыристости формулировки закона). Можно сказать, что закон, в отличие от договора, есть такое соглашение, такой договор, который в одностороннем порядке навязан всему обществу господствующим классом в своих классовых интересах. Закон, таким образом, выставляет интерес частного собственника как всеобщий интерес всего общества.

Отсюда закономерным является вывод К. Маркса и Ф. Энгельса о том, что:

«…ваше право есть лишь возведенная в закон воля вашего (прим. – господствующего) класса, воля, содержание которой определяется материальными условиями жизни вашего класса» [7]. В этом случае наши старшие товарищи давали определение именно буржуазному праву либо праву, возведенному любым другим эксплуататорским классом.

Это право предстает в виде свода законов. Они абстрактно отражают общественные отношения, являются лишь формой, в пределах которой действует правовая идеология.

Как же в правовой идеологии отражены общественные отношения? Наука требует излагать исследуемый предмет в четком соответствии с его сущностью, то есть таким, каков он есть на самом деле. Если же мы взглянем на основополагающие юридические принципы современного общества, то обнаружим среди них, например, принцип неприкосновенности частной собственности, гарантирующий равное право на частную собственность и равную защиту этого права. И этот принцип непосредственно прописан в законе. Таким образом, в нем отражено, так сказать, одинаковое для всех «дозволение» обладать вещью. В то же время мы видим, как это «дозволение» повсеместно нарушается, преступается именно теми, кто имеет действительную власть над вещами и, прежде всего, средствами производства. Право частной собственности есть в действительности право буржуа владеть капиталом, средствами производства, для рабочего же это право есть фикция, видимость равенства – ведь единственное, чем он неотъемлемо от себя и постоянно обладает, это его собственная рабочая сила, которую он вынужден продавать капиталисту, чтобы не умереть с голоду.

То же относится к известным всем правам собраний, объединений граждан – пока нерушим принцип неприкосновенности частной собственности, «дозволение» собираться и объединяться является формальностью, ведь все здания и помещения, пригодные для подобного, принадлежат конкретным лицам. При таких обстоятельствах народовластие, правовое государство, о которых вещают с высокой трибуны политические идеологи и буржуазные юристы, есть только иллюзия.

С одной стороны, закон нельзя охарактеризовать как обман, искаженное мышление – ведь даже дозволение владеть вещью не обманывает человека в этом дозволении, любой ординарный гражданин действительно наделен этим правом. С другой – закон, будучи воплощением господствующих правовых воззрений, питает из них свою идеологическую сторону – дозволение владеть вещью является пылью в глаза, ведь что поделать с этим существующим правом, когда нет самого объекта его? Говоря человеческим языком, если разрешить безногому ходить, мы его не обманем, мы действительно не запрещаем ему передвигаться на своих двоих – но какое дело ему до этого разрешения?

Иначе дело обстоит с теми отраслями права, которые ограничивают жизнедеятельность человека – например, в его «естественном» праве отнять у кого-нибудь жизнь или применить насилие в отношении противоположного пола. Это, конечно же, шутка. Однако стоит помнить, что это ограничение является не всеобщим, его всеобщность лишь иллюзия. Становится ли от этого сама ограничивающая норма обманом? Нет, ведь, допустим, ст. 105 УК РФ действительно запрещает убивать и предусматривает реальную ответственность за нарушение запрета. Однако тема возникновения системы наказаний за преступления в рамках этой статьи рассматриваться не будет.

Мы видим, таким образом, что идеологическая сторона закона лежит не в нем самом, а в тех воззрениях, которые этот закон питают, в том отношении к закону, которое господствует в правосознании общества. В чем причина этого противоречия закона? Мы знаем, что закон – это воплощенная воля господствующего класса, обусловленная его материальными условиями жизни. Таким образом, буржуазный закон обеспечен потребностями буржуазии. Погоня буржуа за прибылью толкает капиталиста увеличивать тем или иным образом степень эксплуатации рабочего класса, в связи с чем обостряется классовая борьба. В связи с этим у класса капиталистов существует потребность в собственной охране. Для всех этих целей капиталист прибегает к любым средствам –он пользуется достижениями науки для удешевления своего производства и в то же время идеологией для обмана эксплуатируемых масс.

Выставляя свои экономические и политические интересы в форме закона, капитал навязывает всему обществу свое господствующее положение, а вместе с ним и иллюзии, которая этот факт скрывает – иллюзии равенства, верховенства закона и правового государства. Буржуазные юристы-идеологи разносят эту идеологию в массах, видят взамен людей – субъекты права, вместо вещей – объекты права, вместо действий – юридические факты, деликты и т.д. и т.п. Отсюда, наконец, подпитывается правовая идеология. Закон противоречив настолько же, насколько противоречивы условия материальной жизни господствующего класса.

С этой точки зрения мы можем рассмотреть и класс эксплуатируемый, у которого также есть свои нужды, своя собственная воля, противоречащая воле повелителя. Интерес рабочего класса в его борьбе состоит в экспроприации частной собственности, то есть – в нарушении основополагающего принципа современного буржуазного права. С точки зрения последнего это страшное преступление, это покушение на самый источник власти капиталиста. Но для пролетариата это право есть ничто иное как узаконенное издевательство, узаконенная эксплуатация и гнет. Рабочему нынче совсем смешно услышать о прогрессивных реформах в законе, он знает, что реформой правовых институтов положительно ничего изменить нельзя. За этим знанием скрывается тот факт, что не право дает власть капиталу, наоборот – власть капиталиста позволяет ему творить право.

В связи с зарождением капиталистических отношений, развитием капиталистического государства происходит разделение права на частное и публичное. Причиной такого деления выступает противоречие между частным интересом капитала и «общим интересом граждан одной страны» – каждый человек как бы раздваивается в законе, выступает одновременно и как частный собственник, и как член общества.

«Деление это происходит вследствие развития буржуазного общества, в котором выпячиваются частные интересы человека-буржуа в противовес общественным интересам человека-гражданина. Но такое раздвоение означает раздвоение и «самоотчуждение» человека, цельной человеческой общественной личности…» [6]

Однако противоречие частных интересов общим – это не пустая абстракция. Если взять право в его научном определении – как волю господствующего класса, возведенную в закон, – тогда и частное, и публичное право являются порождениями коллективной воли эксплуататорского класса. Какие же потребности вызвали к жизни разделение права на частную и публичную отрасли в теоретизирующей голове буржуазного юриста? Несомненно, это противоречие именно между отдельным капиталистом и всем классом капиталистов. Общий интерес капитала, выраженный в публичном праве (государственном, уголовном и пр.), суть обязательная норма для любого капиталиста, невзирая на его частные интересы. Однако – поскольку право есть идеология, поскольку оно видит лишь абстрактного частного собственника с частными интересами и абстрактного гражданина с публичными интересами – постольку нормы и частного, и публичного права формально охватывают все общество, из-за чего возникает целый ряд новых иллюзий.

Кроме того, всякому надлежит помнить – закон не является самодовлеющей величиной. Его создает и приводит в действие человек, находящийся в определенных общественных отношениях, воспитанный в определенной культурной среде. «Применитель» закона, проповедник его духа – будь то адвокат, следователь, прокурор – действует сообразно классовой принадлежности, которая ограничена – с одной стороны, законом (поскольку есть нормы, строго регламентирующие поведение «особых отрядов», служащих государства), с другой стороны, системой разделения труда и организации этих «особых отрядов». Таким образом, если закон воплощает волю господствующего класса, то правоприменитель непосредственно проявляет эту волю, своими действиями соотносит действительное отношение с нуждами капитала.

Проявление воли имеется и с другой стороны – со стороны трудящихся, которые, действуя сообразно своим классовым нуждам, наносят удары капиталу, совершают то, что последний считает преступлением – нарушение своего господства каким бы то ни было способом.

Раз господство права над государством, над людьми и над капиталом есть только иллюзия, возвышающаяся над действительным господством капитала, то чисто реформистские программы социал-демократии, прочих леваческих объединений есть обман трудящихся. В пределах буржуазного права рабочий класс не может добиться даже уменьшения рабочего дня, социальных гарантий, если не вступит в борьбу за них. Всяческие «реформы» и новые дозволения не более чем подачка буржуазии для успокоения рабочих.

2. Революционное правосознание и законы советской власти

С того момента, как рабочий класс взял власть в свои руки, упрочил ее и ведет к последовательному разрушению старого буржуазно-бюрократического государства и построению собственного пролетарского «полу-государства», начинается отмирание государства вообще. Вместе с ним также отмирает и право вообще. Но точно так же, как на следующий день после пролетарской революции не может быть полностью упразднен буржуазно-бюрократический государственный аппарат, и буржуазное право не может в один миг уйти в прошлое.

Поэтому сразу после революции авангард пролетариата занимает все государство и начинает формировать собственное право. Так, III Съезд советов провозгласил первую Советскую Конституцию в 1918 году. В своем Основном законе рабочие закрепили статус лишенцев для своих классовых врагов – всякий представитель имущих классов подвергся петровскому шельмованию, отданию на «поток и разграбление»:

«65. Не избирают и не могут быть избранными, хотя бы они входили в одну из вышеперечисленных категорий:

а) лица, прибегающие к наемному труду с целью извлечения прибыли;

б) лица, живущие на нетрудовой доход, как-то: проценты с капитала, доходы с предприятий, поступления с имущества и т.п.;

в) частные торговцы, торговые и коммерческие посредники;

г) монахи и духовные служители церквей и религиозных культов;

д) служащие и агенты бывшей полиции, особого корпуса жандармов и охранных отделений, а также члены царствовавшего в России дома;

е) лица, признанные в установленном порядке душевнобольными или умалишенными, а равно лица, состоящие под опекой;

ж) лица, осужденные за корыстные и порочащие преступления на срок, установленный законом или судебным приговором» [8].

Лишенные всяческих избирательных прав капиталисты, помещики, попы, торгаши и ростовщики, старые полицейские и жандармы – не были теперь властью в России. Теперь они оказались вне закона, оказались противниками воли рабочего класса – преступниками. Революция вместе с низвержением эксплуататоров похоронила и их волю, осуществила политическую и правовую их смерть.

Тем не менее, в условиях революции и гражданской войны сложилась обстановка, когда применять старые законы имущих классов уже нельзя, а новые законы революции еще не созданы. Только в этих условиях исторически возникает революционное правосознание. Так, например, пункт 5 Декрета СНК о суде № 1 от 22.11.1917 гласил:

«Местные суды решают дела именем Российской Республики и руководствуются в своих решениях и приговорах законами свергнутых правительств лишь постольку, поскольку таковые не отменены революцией и не противоречат революционной совести и революционному правосознанию» [9. С. 50].

Революционное правосознание является порождением общего классового положения рабочих, общих условий воспроизводства своей жизни, доводящих рабочий класс до социальной революции. Это правосознание рождается в качестве воплощения воли революционного класса, который непосредственно и без всяких ограничений осуществляет свою диктатуру. Оно, с одной стороны, отменяет законы свергнутых эксплуататоров, а с другой – требует применения тех норм даже старых законов и выполнения таких действий, которые соответствуют революционной совести и революционному правосознанию. Поскольку это правосознание, во-первых, опирается на нужды и интересы революционного рабочего класса, во-вторых, есть источник права и правосудия, постольку и само это правосознание есть воля революционного класса с той поправкой, что она еще не возведена в закон.

Но нельзя утверждать, что революционное правосознание – это научное мировоззрение рабочих, обращенное на общественные отношения. Сей же час после революции пролетариат еще не овладел теорией, не овладел диалектическим методом и научным мировоззрением, в связи с чем революционное правосознание является лишь самой простой формой пролетарского сознания – выражает не научные взгляды, а воззрения наиболее обделенных и потому наиболее яростных слоев трудящихся. С одной стороны, такое правосознание соответствует действительным интересам рабочего класса в революции, а потому само оно целесообразно, с другой же –это правосознание еще не свободно от иллюзий буржуазного общества.

Однако нам известно, что классовая борьба неоднородна, что к борьбе рабочих могут примешиваться более или менее взбешенные против правительства слои мелкой буржуазии. Поэтому к революционному правосознанию следует добавить и идеологическое мышление этих мелких буржуа, которое может быть целесообразно в революции лишь тактически, лишь на определенный период, тогда как революционное правосознание самих рабочих, не лишенное идеологических рудиментов, имеет потенциал не укоренять, а преодолевать всякую спекулятивность мышления.

Показателен пример Советской России, где рабочий класс осуществил революцию 1917 года в союзе с беднейшим крестьянством. Последнее еще не разложилось окончательно на сельских пролетариев и капиталистов, а представляло из себя разряд мелкой буржуазии – кто побогаче, кто победнее. Это крестьянство, будучи подавляющим большинством страны, имея жизненные условия, отличные от условий рабочего, вклинивалось в отправление власти и правосудия в годы гражданской войны, опираясь на свои классовые потребности – на потребности крестьянства вообще, поскольку даже беднейший крестьянин был еще в большей степени мелким собственником, чем пролетарием. Потому и революционное правосознание времен гражданской войны в России по своему существу является смесью революционного правосознания пролетариата и правовой идеологии беднейшего крестьянства, прогрессивной по отношению к буржуазному закону и реакционной по отношению к потребностям социалистического строительства.

В.И. Ленин так описывал революционное правосознание трудящихся масс времен гражданской войны:

«Разнообразие здесь есть ручательство жизненности, порука успеха в достижении общей единой цели: очистки земли российской от всяких вредных насекомых, от блох — жуликов, от клопов — богатых и прочее и прочее. В одном месте посадят в тюрьму десяток богачей, дюжину жуликов, полдюжины рабочих, отлынивающих от работы (так же хулигански, как отлынивают от работы многие наборщики в Питере, особенно в партийных типографиях). В другом — поставят их чистить сортиры. В третьем — снабдят их, по отбытии карцера, желтыми билетами, чтобы весь народ, до их исправления, надзирал за ними, как за вредными людьми. В четвертом — расстреляют на месте одного из десяти, виновных в тунеядстве. В пятом — придумают комбинации разных средств и путем, например, условного освобождения добьются быстрого исправления исправимых элементов из богачей, буржуазных интеллигентов, жуликов и хулиганов. Чем разнообразнее, тем лучше, тем богаче будет общий опыт, тем вернее и быстрее будет успех социализма, тем легче практика выработает — ибо только практика может выработать — наилучшие приемы и средства борьбы» [10].

Сущность революционного правосознания здесь идет рука об руку с практикой борьбы рабочих и крестьян, с актуальнейшей их задачей – наладить учет и контроль за производством и распределением, за бывшими буржуазными прислужниками, вынужденными теперь служить Советской власти. Революционное правосознание, таким образом, имеет и другое, даже более важное значение – это элемент обучения рабочих управлять собственным государством. Обратившись вновь к Декрету СНК О суде от 22.11.1917 [9. С. 50], можно заметить следующие нормы:

«1) Упразднить доныне существующие общие судебные установления, как-то: окружные суды, судебные палаты и Правительствующий сенат со всеми департаментами, военные и морские суды всех наименований, а также коммерческие суды, заменяя все эти установления судами, образуемыми на основании демократических выборов…

2) Приостановить действие существующего доныне института мировых судей, заменяя мировых судей, избираемых доныне непрямыми выборами, местными судами в лице постоянного местного судьи и двух очередных заседателей, приглашаемых на каждую сессию по особым спискам очередных судей. Местные судьи избираются впредь на основании прямых демократических выборов, а до назначения таковых выборов временно – районными и волостными, а где таковых нет, уездными, городскими и губернскими Советами рабочих, солдатских и крестьянских депутатов.

Этими же Советами составляются списки очередных заседателей и определяется очередь их явки на сессию…

3) Упразднить доныне существовавшие институты судебных следователей, прокурорского надзора, а равно и институты присяжной и частной адвокатуры.

Впредь до преобразования всего порядка судопроизводства предварительное следствие по уголовным делам возлагается на местных судей единолично, причем постановления их о личном задержании и о предании суду должны быть подтверждены постановлением всего местного суда.

В роли же обвинителей и защитников, допускаемых и в стадии предварительного следствия, а по гражданским делам – поверенными, допускаются все не опороченные граждане обоего пола, пользующиеся гражданскими правами».

Отправление правосудия, таким образом, становилось делом всего поголовно вооруженного рабочего класса и беднейшего крестьянства. Суд выступал одним из органов управления трудящимися своим государством.

Итак, мы можем определить революционное правосознание – как форму мировоззрения революционных классов в отправлении правосудия, вызванную интересами и потребностями этих классов в революции.

В то же время пролетарское сознание можно определить как полноценное человеческое научное мировоззрение, носителем которого в классовом обществе является рабочий класс, не лишенный еще и буржуазных рудиментов в мышлении.

Поскольку основная историческая цель рабочего класса – уничтожение классов вообще и построение коммунизма, постольку пролетарская целесообразность, о которой упоминалось ранее, – это принцип сообразования любых действий и решений (политических, правовых, экономических) с закономерностями вырастания коммунистического общества.

Помимо этого действительного права рабочих, обеспеченного их вооруженной силой, помимо непосредственного осуществления власти, исходя из революционной совести, Советская власть рабочих с первых своих дней создавала и новые нормы, выражавшие волю господствующего рабочего класса, вызванную его потребностями – декреты «О мире», «О земле» и др. Наравне с революционным правосознанием существуют новые правовые акты и старые, дореволюционные, применяющиеся лишь постольку, поскольку они не противоречат принципу пролетарской целесообразности.

На смену гражданской войне классов неизбежно приходит борьба экономическая – за хозяйственное развитие государства, – и политическая – за демократизацию государственного аппарата. Возникает противоречие между актуальными потребностями производства и стихийностью, даже произволом, правосудия со стороны рабочих и крестьян, которые, хотя и обучились в борьбе за свое освобождение многому, но недостаточно еще приспособлены к самостоятельному осуществлению власти и отправлению правосудия. Это противоречие разрешается сплошной кодификацией права – в том числе, восстановлением некоторых дореволюционных законов, – и изменением принципов правосудия. По мере завершения гражданской войны и перехода к НЭПу закономерно возводится каркас новой социалистической законности, в которой революционное правосознание временно отходит на второй план.

Однако это не означает утрату пролетарской диктатуры – отличительная особенность новых законов состоит в том, что они уже подчинены воле рабочего класса, воплощают общие цели и задачи его в пролетарской революции, а значит, в целом, больше не являются воплощением правовой идеологии. В то же время она в известной мере сохраняется в силу рудиментарного буржуазного сознания трудящихся масс.

3. Закономерности развития права в период социалистического строительства

Возрождение частно-правовых отношений в годы НЭП было необходимым следствием расширения и углубления частно-капиталистических отношений в производстве. Поскольку рабочий класс в СССР допустил восстановление этих отношений в собственных интересах, постольку он гарантировал и привычную буржуазии правовую регламентацию и защиту данных отношений. Например, в 1918 году Советская власть выпустила Декрет «Об отмене наследования», запретив передачу частной собственности капиталистов и помещиков своим потомкам, но допустив наследование имущества на сумму, не превышающую 10 тыс. рублей – т.е. фактический запрет наследования нетрудовых доходов и украденной у трудящихся собственности и фактическое дозволение наследования трудовых накоплений. А уже в 1922 году наследственное право было восстановлено в своих правах – как по завещанию, так и по закону, – хотя и с серьезными ограничениями, по-прежнему не позволявшими наследование капиталистической собственности. После смерти она переходила государству рабочих. В 1920-е годы также возродились старые органы прокуратуры, адвокатуры и следствия, которые обеспечивали новую социалистическую законность на территории СССР.

Однако главным законом, закрепившим капиталистические производственные отношения в России в 1920-е годы, был Гражданский Кодекс РСФСР 1922 года, который проходил тяжелые предродовые муки.

«Идет подготовка нового гражданского законодательства. НКЮст “плывет по течению”; я это вижу. А он обязан бороться против течения. Не перенимать (вернее, не дать себя надувать тупоумным и буржуазным старым юристам, кои перенимают) старое, буржуазное понятие о гражданском праве, а создавать новое. Не поддаваться Нар-коминделу, который “по должности” тянет линию “приспособления к Европе”, а бороться с этой линией, вырабатывать новое гражданское право» [11].

Принятый ГК соответствовал духу пролетарской диктатуры, был пролетарски целесообразен. В положениях преамбулы закрепляются основополагающие принципы частно-правовых отношений в СССР:

«5. Распространительное толкование Гражданского кодекса Р.С.Ф.С.Р. допускается только в случае, когда этого требует охрана интересов рабоче-крестьянского государства и трудящихся масс.

6. Воспрещается толкование постановлений Кодекса на основании законов свергнутых правительств и практики дореволюционных судов» [12].

Кодекс, таким образом, с одной стороны закреплял социалистическую законность, воспрещая толкование норм права в определенных границах, с другой стороны – позволял толкование исключительно в интересах рабочих и крестьян. Тем самым новый закон охранял трудящихся и не позволял легально защитить те интересы имущих классов, которые выходили за пределы самого этого закона. Это же относится к любому закону Советской страны.

Несмотря на поражение в политических правах, разного рода собственники в условиях НЭП приобретали действительную гражданскую правоспособность – легальное дозволение заниматься обращением частного капитала в России:

«Пол, раса, национальность, вероисповедание, происхождение не имеют никакого влияния на объем гражданской правоспособности.

Ст. 5. В соответствии с этим каждый гражданин РСФСР и союзных советских республик имеет право свободно передвигаться и селиться на территории РСФСР, избирать не воспрещенные законом занятия и профессии, приобретать и отчуждать имущества с ограничениями, указанными в законе, совершать сделки и вступать в обязательства, организовывать промышленные и торговые предприятия с соблюдением всех постановлений, регулирующих промышленную и торговую деятельность и охраняющих применение труда» [12].

Гражданский Кодекс допускал различные частно-правовые сделки (купли-продажи, залога, аренды и т.д.), изымая при этом из гражданского оборота землю, оружие, огнеприпасы, золото и т.п. Так, земля, согласно Конституции 1918 года, «объявляется общенародным достоянием и передается трудящимся без всякого выкупа, на началах уравнительного землепользования» [8].

В общем и целом, частное право периода НЭП можно охарактеризовать как подчиненное советскому государству – советам и предприятиям. Это право было подчинено публичным интересам, которые в условиях пролетарской диктатуры есть ничто иное как интересы рабочего класса, обращенные на все общество, в том числе и капиталистов. И раз сам гражданский закон подчиняет капиталиста этим интересам, в нем уже заложен фундамент для дальнейшего его перерастания в исключительно публичное право.

Новый Гражданский Кодекс, кроме прочего, отражал действительные положения вещей в Советской стране, не возводил иллюзий для рабочих относительно своих целей и задач. Кодекс, таким образом, следовал за историческим развитием пролетарской диктатуры. Так, для всего права данного периода характерным признаком является прямая зависимость от развития производительных сил и перемен в производственных отношениях, которые отражались в законе без идеологических искажений. В этом смысле законы перестали выражать идеологические правовые воззрения, и сами они сохранились лишь в головах старой буржуазной интеллигенции – ни один закон, ни одно правовое воззрение не стояло выше революционных интересов пролетариата.

Переходный период от капитализма к социализму есть еще государственно-монополистический капитализм, направленный в интересах социалистического строительства, т.е. пролетарский ГМК. Нам также известно, что в этот переходный период главная экономическая задача – преодоление многоукладности производства, возведение единого производственного комплекса (государства-фабрики); а главная политическая задача – дебюрократизация государственного аппарата, или возведение демократически централистского пролетарского «полу-государства». Решение этих главных задач ознаменует 1-ю фазу коммунистической ОЭФ и начало социализма.

Зная эти закономерности, а также и то, что право переходного периода непосредственно следует за изменениями в базисе общества – мы можем заключить, что в самом праве переходного периода мы с необходимостью обнаружим следующую закономерность: врастание частного права в публичное, поскольку государство постепенно национализирует частно-капиталистический сектор, выводит на государственный общенародный уровень колхозно-кооперативный сектор, для частно-правовых отношений не может оставаться простора – частное право не требуется в организации производства и распределения, которые без остатка принадлежат государству рабочих.

Итак, результатом развития социалистической законности переходного периода неизбежно станет исчезновение частного права как такового, оно врастет в государственное, публичное право вслед за врастанием частного производства в единое государственное. Изменение отношений производства и распределения в таком ключе уничтожит всякие виды частных сделок – куплю-продажу, аренду, залог, подряд и т.д. Но сами отношения, складывавшиеся из этих отношений (передача вещи от одного лица другому, выполнение назначенной работы и т.п.) сохранятся на другой, более высокой основе нетоварного производства. Поскольку новые отношения производства будут лишь запланированным взаимодействием между государственными производящими предприятиями, между рабочими и государством рабочих, то и никакие договоры – субъективное и частное право – им не требуются. Соответственно, этот сектор публичного права вовсе перестанет быть правом – его роль будет заключаться только в технической регламентации организации производства.

Об этой закономерности писал также В.И. Ленин:

«Мы ничего “частного” не признаем, для нас все в области хозяйства есть публично-правовое, а не частное. Мы допускаем капитализм только государственный, а государство, это — мы, как сказано выше» [11].

В этом же письме В.И. Ленин пишет о том, каким должно быть гражданское законодательство Советской России. Однако он полагает, что устранить всякое «частное» в праве можно уже в условиях НЭП, что не соответствует действительности – частное право остается частным уже постольку, поскольку оно дает субъективное право частному собственнику распоряжаться своим имуществом для производства и торговли. Его пока еще только зависимый, подчиненный государству характер – вот единственная наличная в тот период сторона частного права, которая приближала его к публичному.

Однако В.И. Ленин совершенно прав, указывая на то, что «мы» – рабочие, коммунисты – совершенно никакого частного права не признаем. Это характерно и периоду НЭП – в той форме, что хотя и существуют частные сделки, мы оставляем за собой право всякую такую сделку отменить, – и особенно это будет характерно при социализме, когда всякие частные сделки уйдут в прошлое.

В СССР в 1930-е годы началась 2-я фаза НЭП, которая характеризовалась, во-первых, промышленной индустриализацией, кооперированием крестьянства и борьбой с кулаками в деревне, во-вторых, введением планомерности в производство, более массовым вовлечением рабочих в управление своим государством, ростом численности рабочего класса. Отчетливо формировались два основных сектора производства – единый государственный сектор и многообразный колхозно-кооперативный сектор. Помимо этих двух закон также все еще допускал мелкое товарное производство и личные подсобные хозяйства, на основе которых трудящийся человек не мог эксплуатировать труд другого человека.

Все эти изменения отражались и в законе. Так, например, с 1932 года в СССР запрещалось открывать магазины и лавочки частным торговцам. Затем, уже в 1935 – ЦИК и СНК издали «Постановление о передаче государственных предприятий, зданий и сооружений», в котором запрещалась возмездная передача имущества между государственными органами и предприятиями, если это не санкционировано СНК, что било по товарно-денежному обмену между предприятиями и усиливало планомерность хозяйствования. Позднее оказались запрещены любые подряды с частными лицами. Постановление СНК СССР «О заключении договоров на 1936 год» от 15 января установило такой порядок для хозяйственных ведомств, их центров, согласно которому они могли самостоятельно заключить договор, детально регламентируя права и обязанности в нем и не учитывая особенностей и запросов низовых организаций, что опять же усилило централизацию производства. Параллельно с этим законными признавались прямые договоры между звеньями производства – отдельными предприятиями, хотя приоритет в таком обмене отдавался предприятиям на хоз. расчете. С 1937 года протокольные соглашения, на основании которых заключались прямые договоры, были заменены основными условиями поставки, которые утверждались СНК. «Постановление СТО от 7 апреля 1937 года» упразднило договорный порядок поставки автомобилей. Позднее – так же упразднен договорный порядок для поставки металлов и металлопродукции.

В это же время, в 1937 году Постановлением ЦИК и СНК (17 октября 1937 г.) были ликвидированы частные жилищные фонды, после чего был образован единый государственный фонд жилья. Последним руководили местные советы, их жилищно-бытовые секции, а также государственные учреждения и предприятия, строившие дома для рабочих и их семей.

Все эти изменения, в общем, отразились и в Конституции СССР 1936 года:

«Статья 4. Экономическую основу СССР составляют социалистическая система хозяйства и социалистическая собственность на орудия и средства производства, утвердившиеся в результате ликвидации капиталистической системы хозяйства, отмены частной собственности на орудия и средства производства и уничтожения эксплуатации человека человеком.

Статья 5. Социалистическая собственность в СССР имеет либо форму государственной собственности (всенародное достояние), либо форму кооперативно-колхозной собственности (собственность отдельных колхозов, собственность кооперативных объединений)» [13].

Однако в этом случае мы наблюдаем ошибку, исходящую из теоретической ошибки о построении социализма в СССР. На практике на 1936 год в СССР сохранялась многоукладность в экономике, сохранялся товарно-денежный обмен, что отразилось и в законе, в частности, о поставках. Кроме того, статья 9 этой же Конституции закрепляла и наличие частной собственности в виде мелкого хозяйства единоличных крестьян и кустарей, которые непосредственно трудятся в рамках этого хозяйства. То есть, во-первых, отмена частной собственности касалась не всех средств производства, во-вторых, даже в рамках так называемой «социалистической собственности» существовало колхозно-кооперативное хозяйство, в котором каждый колхоз выступал обособленной хозяйствующей единицей, продававшей произведенные товары государственным предприятиям, т.е. государству-монополисту.

Тем не менее, даже несмотря на эту ошибку в Советском союзе, мы можем на конкретном историческом примере подтвердить закономерность врастания частного права в публичное, исчезновения частного права как такового по мере приближения социализма.

Поскольку производство в СССР имело под собой капиталистический базис, постольку и распределение общественного продукта происходило посредством товарно-денежного обмена. Этот обмен с некоторыми искажениями уже олицетворял социалистический принцип распределения «по труду», что нашло отражение и в 12 статье Конституции СССР 1936 года:

«Труд в СССР является обязанностью и делом чести каждого способного к труду гражданина по принципу: «кто не работает, тот не ест».

В СССР осуществляется принцип социализма: «от каждого по его способности, каждому — по его труду»» [13].

В этот же период известнейшие советские юристы П.И. Стучка, М.С. Строгович пишут о социалистической законности и социалистическом правосознании, которые вышли из недр революционного правосознания. Однако под этими терминами скрываются иные значения, нежели те, что в них вкладывались в СССР. Это не законность социализма и не правосознание при социализме – на деле это еще старая буржуазная законность при развивающемся революционном правосознании трудящихся.

Все дело в том, что всякая законность, как таковая, есть порождение капитализма еще времен Великой французской революции. Всякая законность есть иллюзия господства права, господства закона.

«Но как эти взгляды Ленина на декрет, закон, законность соединить с его же определением диктатуры, как власти, не связанной никакими законами? Это, прежде всего, означает, что диктатура рабочего класса не связана законами другого класса. Она их сразу и отметает. Для себя она издает законы—обязательные программы, но и там в исключительных случаях допускаются чрезвычайные меры в борьбе с контрреволюцией» [5. С. 95].

П.И. Стучка верно отразил объективное противоречие – рабочий класс воплотил свою волю в законе, обязательном для всех, навязанном в том числе и особенно эксплуататорским классам, но при этом рабочий класс сам не может быть никак скован никакими законами. «Для рабочих – всё, для буржуа – закон». Вот как это можно вкратце описать.

Но раз закон существует, раз сохраняются эксплуататорские классы и рудиментарное буржуазное сознание трудящихся, – сохраняется и идеологическое правовое воззрение законности. Это исключительно буржуазная законность, требующая подчинения праву как высшему мерилу, неукоснительного соблюдения норм. Эта законность лишь сдерживает развитие научного мировоззрения человека, довлеет над ним как догма, под которую подгоняются все общественные отношения – и вот уже в СССР вновь воспроизводится формально-юридический подход. Однако были и противоположные перспективы дальнейшего развития права – через дальнейшее углубление и расширение революционного правосознания, – поскольку ключевым моментом в праве является не то, какой является норма, а то, кто и как ее применяет.

Это объективное противоречие между реакционной буржуазной законностью и революционным правосознанием пролетариата и беднейшего крестьянства является фундаментом для дальнейшего отмирания права.

В СССР были определенные попытки произвести это развитие. Например, В.Я. Вышинский в работе «Теория судебных доказательств» выступал с резкой критикой как теории формальных доказательств, так и теории свободной оценки доказательств по внутреннему убеждению. Обе эти теории равно буржуазны. Согласно первой любые доказательства и способы их получения по любому событию имеют заранее установленную силу в законе – это доказательства, собранные и имеющиеся в конкретной форме, подпадающие под определение в законе. Вторая же теория позволяет вольно трактовать имеющиеся доказательства, исходя из убеждений человека. Однако что мы имеем на стороне этих убеждений? Один верующий, другой анархист, третий карьерист – вот и все описание буржуазных юристов. Не лучше ли иметь четкие определения под каждую ситуацию? Точно нет – ведь в таком случае мы усугубляем спекулятивность мышления, поскольку выстраиваем догму. В буржуазном государстве противоположности в мышлении различных судей, прокуроров, следователей и т.д. решаются за счет разделения труда – одни расследуют, другие судят, третьи надзирают. Пространство для «особых мнений» значительно сужено на практике, но и это не гарантирует от анархистского произвола, даже усугубляет его.

Потому в вышеупомянутой работе В.Я. Вышинский указывает на более развитую и продуманную теорию:

«Марксистско-ленинский диалектический метод лежит в основе и социалистического правосознания… и внутреннего убеждения как способа решения частных, конкретных вопросов судебного порядка» [14. С. 120].

Таким образом, внутренним убеждением суда, который при социализме будет производить никто иной, как весь рабочий класс поочередно, должно стать научное мировоззрение, диалектический материализм, а в основе решения отдельных вопросов должен применяться диалектический метод. Но для чего или для кого в таком случае нужен закон? Если мы рассматриваем сами общественные отношения как таковые, если мы берем их в их научном определении, в их необходимых законах развития, для изучения их нам не нужна формальность.

В этом, однако, состоит сущность уже нового, более высокого этапа развития диктатуры пролетариата, исторических примеров которому еще нет. Если в СССР этот научный метод действительно применяли лишь единицы из числа партийных чиновников и рабочих, то его систематическое и повсеместное применение требует значительно более высокой ступени в развитии мировоззрения, в развитии революционного правосознания в социалистическое, которое по своей форме является правосознанием лишь постольку, поскольку в некоторой мере еще сохраняется само право, а по существу есть развивающееся научное мировоззрение человека – именно потому, что суть социалистического правосознания состоит в отрицании господства права и закона, в утверждении первородства диктатуры пролетариата и производственных отношений, господствующих в обществе.

Итогом же развития права переходного периода станет право эпохи социализма, о котором В.И. Ленин писал:

«“Равное право” - говорит Маркс - мы здесь действительно имеем, но это ещё “буржуазное право”, которое, как и всякое право, предполагает неравенство. Всякое право есть применение одинакового масштаба к различным людям, которые на деле не одинаковы, не равны друг другу; и потому “равное право” есть нарушение равенства и несправедливость. В самом деле, каждый получает, отработав равную с другим долю общественного труда, - равную долю общественного производства (за указанными вычетами)» [4].

И далее:

«Таким образом, в первой фазе коммунистического общества (которую обычно зовут социализмом) “буржуазное право” отменяется не вполне, а лишь отчасти, лишь в меру уже достигнутого экономического переворота, т. е. лишь по отношению к средствам производства. “Буржуазное право” признает их частной собственностью отдельных лиц. Социализм делает их общей собственностью. Постольку - и лишь постольку - “буржуазное право” отпадает» [4].

За правом при социализме остается, таким образом, лишь самый узкий горизонт распределения произведенных рабочими продуктов из общественных фондов «по труду». А учитывая капиталистическое окружение, опасность диверсий, вредительства, шпионажа со стороны зарубежных коллег крепкой советской власти, неизбежным будет и сохранение уголовного права, армейских и полицейских ведомств. Из сферы производства это право уйдет раз и навсегда и оставит за собой жалкий след в виде технического регламента и должностных инструкций.

Единственный путь дальнейшего развития для права – это его отмирание. Отмирание как идеологии, как потустороннего регулятора общественных отношений. Взамен ему вырастает более живое, энергичное научное мышление, не нуждающееся ни в каких догмах. Однако такова лишь общая закономерность уже в отмирании права.

Заключение

В переходный период пролетарского государственно-монополистического капитализма можно отметить следующие закономерности развития права:

подчиненный характер частного права интересам рабочих и пролетарской революции;
врастание норм частного права в публичное право;
постепенно выделение из права норм, представляющих из себя лишь технику организации отдельных отношений между людьми;
начало развития научного мировоззрения в форме революционного правосознания, а затем вырастающего из него социалистического правосознания;
при всем вышеперечисленном – сохранение буржуазного права и буржуазной законности.

Источники

Остались вопросы?

Заходи в наш чат в Telegram.