История Парижской Коммуны. Часть 2

Содержание

• 1. Начало боевых действий
• 2. Организация коммуны
• 3. Оборона коммуны. Последние примирители
• 4. Перед концом. Борьба внутри Коммуны
• 5. Вторжение версальцев в Париж
• 6. Белый террор
• ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Правительство Коммуны кардинально отличалось от предыдущих правительств, которые, захватив власть, старались извлекать материальную выгоду из существовавшего положения. Никто из них не начинал с сокращения больших окладов высших чиновников. Замещение должностей происходило путем назначения сверху. Несменяемостью и высокими окладами должностные лица превращались в устойчивую группу чиновников, связанную круговой порукой, которая была оторвана и враждебна к населению. Коммуна же внесла в систему новые коррективы. Все должностные лица подлежали избранию, а затем переизбранию по истечении срока или даже до срока, если того потребуют граждане, недовольные их деятельностью. Жалование было сокращено до уровня простого рабочего средней квалификации.

Выборность, сменяемость и оклады как у среднего рабочего должны были положить конец карьеризму. Уже декрет о выборности и окладах должностных лиц подтверждал, что это была пролетарская революция. Все дела по обвинению должностных лиц в хищении и краже передавались военным судам, что означало усиление наказаний. Сократив жалование должностных лиц, Коммуна повысила оклады низших служащих.

Одним из первых актов Коммуны была помощь жертвам борьбы против Версаля. Каждый национальный гвардеец, раненный в бою за Коммуну, должен был получать ежегодную пенсию, тогда как на практике предыдущих правительств огромные пенсии выплачивались генералам, а изувеченные на войне солдаты оставлялись на произвол судьбы.

По другому декрету пенсия назначалась жене национального гвардейца, убитого неприятелем. Кроме того, пенсия выплачивалась каждому ребенку гвардейца, оставшемуся без родителя. В этом декрете видна чисто пролетарская мораль, которая создалась совершенно новыми условиями пролетарского быта.

Один из декретов отменял постоянную армию, которая заменялась национальной гвардией. Уничтожение армии, которая была оторванной от народа, должно было разрушить ту силу, на которую опирается эксплуатирующее меньшинство против эксплуатируемых масс.

Такой огромный путь прошла Коммуна за два месяца. Она началась как бурный протест против капитуляции перед прусской армией, как взрыв оборончества, воссоединивший все классы. Через два месяца она отрешилась от буржуазного мира, отбросила все патриотические предрассудки, избавилась от всего, чем дорожил старый мир.

Также одна из важных страниц в истории Парижской коммуны - участие женщин в борьбе. Во всех апрельских и майских сражениях пролетарские женщины не щадили себя. В разгар боёв они под выстрелами версальцев выносили раненых. Многие сами сражались на баррикадах с винтовками в руках — создавались целые женские батальоны.

Именно Парижская Коммуна впервые доказала, что рабочий класс не может просто овладеть готовой государственной машиной и пустить ее в ход для своих собственных целей. Не передать из одних рук в другие бюрократически-военную машину, как бывало до сих пор, а сломать ее — такова была попытка Коммуны. Вот в этом и состоит главный урок марксизма в осуществлении социалистической революции, в задачах пролетариата по отношению к государству. И если современный оппортунизм смотрит на Коммуну и СССР только исторически, не понимая также и теоретической значимости этого творчества пролетариата, то только потому, что ему выгодно это не понимать. Оппортунизм не в состоянии понять, что пролетариату нужно определенное время для слома старой бюрократически-военной машины и постройки своей пролетарско-демократической машины, что есть определённые закономерности (диалектика) этого перехода — для них всегда должна управлять коммунистическая партия (или как они выражаются — «пролетариат управляет через коммунистическую партию»). Нет, господа! Руководство коммунистической партии необходимо, но временно, для решения следующей задачи: «объединение наиболее деятельной, активной, сознательной части угнетенных классов, их авангарда, который должен воспитывать поголовно все трудящееся население к самостоятельному участию в управлении государством не теоретически, а практически». И именно с того момента, когда поголовно все рабочие начинают управлять своим государством, начинается и социализм. «При социализме все будут управлять по очереди и быстро привыкнут к тому, чтобы никто не управлял». По очереди, а не «через коммунистическую партию»! Пока есть надобность управлять сверху-вниз (буржуазно-бюрократически) — руководит коммунистическая партия. Когда созданы условия для социализма, для управления снизу-вверх — управляют все рабочие поголовно, по очереди. Именно поэтому в СССР никакого социализма ни единого дня не было — его лишь строили вплоть до захвата власти буржуазией в марте 1953 г.

1. Начало боевых действий

Тьер умело обрабатывал провинцию. 20 марта он заявил:

«Правительство не хочет применять кровавых мер, хотя его к этому вынуждают».

21 марта:

«Восстание встречает всеобщее несочувствие».

28 марта, в день провозглашения Коммуны, Тьер заявил:

«Если правительство, в видах возможно большей отсрочки пролития крови, и медлило, то оно не оставалось бездеятельным. Благодаря отсрочке те силы, которые предназначены для восстановления порядка, окажутся лишь лучше подготовленными и более надежными».

Он всеми силами старался не допускать из Парижа в провинции никаких сообщений, дабы только от него провинция узнавала бы о положении.

1 апреля, когда у Тьера уже была готова небольшая армия, он телеграфировал:

«В Париже Коммуна уже разделилась на партии. Пытаясь повсюду сеять ложные сведения и грабя общественные кассы, она бессильно мечется из стороны в сторону и внушает отвращение парижанам, с нетерпением ожидающим своего освобождения от нее. Национальное собрание, сплотившись вокруг правительства, спокойно заседает в Версале, где уж заканчивается организация одной из прекраснейших армий, которыми когда-либо обладала Франция. Итак добрые граждане могут успокоиться и надеяться на скорый конец кризиса, который, хотя и был мучителен, зато был кратковременен».

Но до «конца кризиса» было еще далеко. Парижане будут сопротивляться вторжению версальцев более полутора месяцев.

Позже, в показаниях перед следственной комиссией Тьер сам рассказывал, что снабжал свою армию лучшим продовольствием, увеличил рацион, в том числе и мяса, что через несколько дней, конечно же, сказалось на внешнем виде армии. На организацию армии против Парижа посвящалось столько заботы, сколько не было направлено на неё для национальной обороны.

Также травля продолжалась и через газеты. Выдержка из воззвания генерала Дюкро:

«Офицеры и солдаты! Отечество ждет от вас нового усилия. Сброд негодяев пытается на развалинах нашей несчастной страны доставить торжество лености, разврату, разбою и убийству. Благодаря нравственному падению, не имеющему примеров в истории, Париж стал добычей этих людей, являющихся накипью несчастной войны. Солдаты! Пойдем и прогоним их! Идем, чтобы навсегда выбросить из нашей столицы этих безумцев и злодеев».

Учитывая, что солдат раздражало то обстоятельство, что вместо того, чтобы пойти домой, они вынуждены были вновь подвергаться опасностям, было затруднительно сформировать сильную армию. Тьер без сякого трепета обратился за помощью к пруссакам, которые все еще стояли около Парижа. Он сам утверждал в своих показаниях перед следственной комиссией:

«Несмотря на договор, определивший численность парижской армии в 40 тыс. человек, Бисмарк согласился на ее усиление сначала до 80 тыс. , а затем до 130 тыс. Он сам дал нам эту возможность, возвратив значительное количество наших пленных солдат, возвращение которых он было приостановил ввиду возникших недоразумений».

Версаль неустанно утверждал, что Коммуна находится в постоянных связях с Пруссией, однако на самом деле перед лицом восставших эксплуатируемых, эксплуататоры разом объединились друг с другом, позабыв о разделяющей их так называемой «национальной вражде».

2 апреля в 10 часов утра раздался грохот орудий по Парижу, который провозгласил о готовности армии Тьера. В общей сложности 30 тыс. человек двинулось на Париж. Для парижан было неожиданным, что Версаль начнет действовать так скоро. Позиции национальной гвардии осыпались снарядами. Силы были неравны и ей пришлось оставить атакованные пункты. Но для Тьера это было только пробным ударом. К вечеру версальские войска вернулись обратно.

Нападение версальцев вызвало у парижан всеобщее негодование. Париж требовал немедленного ответа. Очень скоро было собрано около 100 тыс. национальных гвардейцев. Однако без плана, без огня и пищи, охваченные в дороге усталостью, в распоряжении командующих оставалось не более 37 тыс. человек.

3 апреля в 3 часа утра начались боевые схватки. Сначала ввиду неожиданности национальные гвардейцы успешно атаковали, однако оправившись, версальцы подтягивали свежие силы, занимали удобные позиции, развивали убийственный огонь. А батальоны национальной гвардии метались из стороны в сторону. Поражение национальной гвардии было полное.

Над взятыми в плен коммунарами устраивались зверские расправы. Несколько пленных коммунаров под конвоем встретились с генералами Винау и Галифе и были убиты по их приказанию. Сам Галифе в написанной им прокламации признавался в расправах с пленными:

«Война, объявленная бандитами в Париже. Вчера, позавчера, сегодня они убивали моих солдат. Я объявляю этим убийцам войну без устали и пощады. Я должен был показать пример сегодня утром. Пусть он будет спасительным. Желаю, чтобы я не был вынужден вновь прибегнуть к таким же крайностям. Не забывайте, что страна, а следовательно, и право зависят от Версаля и Национального собрания, а не от смехотворного собрания в Париже, называющего себя Коммуной».

На расстрелы пленных Коммуна ответила двумя декретами. 2 апреля, после первого нападения версальцев, она издала декрет, в котором говорилось, что Тьер, Фавр, Пикар, Симон передаются военному суду по обвинению в том, что начали гражданскую войну и убивали национальных гвардейцев, женщин и детей. 5 апреля единогласно был принял декрет о заложниках, в котором говорилось, что все обвиненные в сообщничестве с версальским правительством считаются заложниками парижского народа и всякая казнь сторонника Парижской коммуны немедленно вызовет казнь тройного числа заложников, определяемых жребием. 9 апреля Бланше, напомнив о гнусном обращении версальцев с пленными коммунарами, предложил Коммуне ответить соответствующим режимом для заложников. Коммуна без прений отвергла это предложение. Заложникам по-прежнему было дозволено принимать посетителей, а так же получать извне пищу, одежду и книги.

Совет Коммуны был далек от того, чтобы осознать в себе орган революционного класса. Наоборот, они говорили, что стремятся к удовлетворению требований рабочих и предпринимателей. Значит, сами еще не отреклись от капиталистической, эксплуататорской “справедливости”. Эта слабость Коммуны, неспособность организовать революционную борьбу против Версаля, не останавливаясь ни перед какими мерами, для уменьшения количества неизбежных жертв во многом сказывалась. Когда военный суд под руководством Росселя собирался ввести наказание, тогда пожаловались Коммуне на его жестокость. Коммуна, отменив его постановление, заменила смертную казнь тремя месяцами заключения. Арну пишет:

«Только свою собственную кровь народ проливал без пощады, без сожаления. Он умел и мог быть героем».

Колеблясь между старым и новым обществом, вожди движения неспособны были организовать войну таким образом, чтобы кровь героев принесла наибольшие результаты.

2. Организация коммуны

В организации обороны Коммуны отставала от Версаля во всех отношениях. Для привлечения провинции на сторону Коммуны была создана Комиссия внешних сношений, во главе которой был поставлен Паскаль Груссе. Однако исполнительная комиссия опасливо воздерживалась от того, чтобы придать движению широкий размах. Попытки связаться с провинцией не увенчались успехом. Когда комиссия поручила нескольким проходимцам доставить листовки с кратким изложением задач Коммуны и воззваниями к крестьянам, предатели среди них доставили документы в Версаль.

Когда первые слухи о событиях в Париже дошли до крупных провинциальных городов, таких как Лион, Крезо, Марсель, Тулуза и Нарбонна, спустя несколько дней после Парижа провозглашение Коммуны состоялось и в них. Однако местные власти подавляли восстания без особого труда. Начались массовые расправы с восставшими. Было произведено до тысячи арестов. В фортах и казармах арестованные расстреливались без разбора. Повсюду повторялось одно и то же. Не было людей, которые могли бы стихийную революционность масс превратить в революционную сознательность.

Еще меньше исполнительная комиссия делала для того, чтобы связаться с рабочими других стран. Во всей Европе пролетариат снабжался исключительно версальскими газетами. Чувствуя, что произошло великое столкновение труда с капиталом, пролетариат по этим сообщениям сам должен был догадываться о правде. Вероятно, ничего не делалось с той целью, чтобы просветить хотя бы германских рабочих, а через них связаться и с германской армией, которая стояла под Парижем. Коммуна боролась молча и молча умирала. Также стоит учесть, что на Комиссию внешних сношений были выделены самые мизерные средства. Но, судя по всему, комиссия не требовала увеличения этих средств.

Так же была создана Комиссия общественной безопасности, во главе которой был поставлен Рауль Риго. Бланкист и преданный революционер Риго стоял выше всяких подозрений, однако он не мог организовать дело и совершал многочисленные промахи. Версальские газеты распространялись в Париже. Тьеровские агенты, находящиеся в Париже, держали версальцев в курсе того, что делалось в городе. Некоторые из них проникали в различные учреждения Коммуны в качестве должностных лиц для дезорганизации работы. Всё же попытки подкупа должностных лиц были раскрыты Комиссией безопасности, однако, как стало уже известно после падения Коммуны, большая часть случаев так и оставалось нераскрытыми. Производились множественные аресты, но арестованных вели днем по городу, давая их сообщникам вовремя узнать об опасности и приготовиться. В малоуспешности борьбы с контрреволюцией играла роль не только личность Риго. Были случаи, когда Коммуна наотрез отказывалась от репрессий, которые были необходимы в данных условиях. Сам характер парижского движения на его первоначальном этапе был таков, что не давал никакого классового компаса, который мог бы определить, где надо искать главные очаги контрреволюции. Отсюда и вытекает бессистемность и несостоятельность в действиях Комиссии безопасности.

Куда хуже обстояли дела с военной организацией Коммуны. Были найдены огромные боевые запасы орудий и пороха, которых хватило бы на несколько лет войны. Проблема заключалась в нехватке живой силы, бойцов. На 2-3 мая, в общей сложности, в национальной гвардии насчитывалось около 190 тыс. человек. Также отсутствовал план в использовании боевых сил. Одни батальоны по 30 дней бессменно находились на укреплениях, другие все время оставались в резервах.

Но при всей бесформенности национальной гвардии каждый её батальон, каждая рота являлась настоящей семьей, составленной из товарищей по мастерской, из обитателей одной и той же улицы или даже дома. К душевному укладу пролетарских элементов наиболее подходили действия мелкими частями. Начав с маленьких частей, национальная гвардия плавно могла бы перейти к более масштабным боевым операциям. Вместо этого гвардия начала выступления в самом крупном масштабе, с вылазки 3 апреля.

3. Оборона коммуны. Последние примирители

6 апреля, заняв форт Мон-Валерьен, версальские войска начали бомбардировку Курбвуа. В течение 6 часов гвардейцам пришлось занять место за баррикадой моста Нейли, которую поддерживала артиллерия у ворот Майльо.

С 7 апреля ответственным за защиту этой местности был поставлен Домбровский, бесстрашный и хладнокровный офицер, который успел завоевать доверие национальной гвардии. Обороной фортов Исси и Ванв же заведовал его достойный сотоварищ Врублевский. Помимо обороны, временами они переходили в наступление, нанося противнику серьезный урон.

Однако ввиду развала военного ведомства эти усилия становились ничтожными. Клюзере осуждал большую трату снарядов, хотя в Париже имелись большие запасы гранат и пороха. В распоряжении Домбровкого было всего 550 гвардейцев. После отчаянной обороны, 25 апреля пришлось очистить Нейли. После этого главные удары версальская армия направила на форты Исси и Ванв. Укрепления оборонялись ничтожными силами. Никем не сменяемые, под постоянным натиском, гвардейцы медленно отступали и лишь очень слабо могли отвечать на град снарядов, сыпавшихся на них. Это раскрыло глаза Парижу на состояние обороны. Клюзере был арестован и заменен Росселем, однако всё шло по-прежнему.

8 мая форт Исси был занят версальцами. Начальство легионов национальной гвардии питали к Росселю большое недоверие. Видя, что его дело кончено, Россель написал заявление, адресованное членам Коммуны. В нем по-своему и с большими неточностями рассказал об обстоятельства оставления форта, обвиняя Центральный комитет, Коммуну и начальников легионов, после чего велел отпечатать и расклеить в количестве 10 тыс. экземпляров. Россель посеял панику в собственных рядах и внушал бодрость во врага. Это было более сильным ударом для обороны, чем оставление форта Исси. Был отдан приказ об аресте Росселя, однако ему удалось бежать. Попав в руки версальцев, он мужественно держался на суде, и так же встретил смерть.

В конце марта буржуазия признавала многие требования Коммуны, однако в начале апреля приняла попытки примирения. 5 апреля примирители выступили с воззванием, которое предлагало Национальному собранию признать демократическую республику и не лишать большие городам права самим избирать мэра. Но в том же воззвании твердо осуждались политические намерения Коммуны. Миротворцы стали действовать через две организации: Национальный союз синдикальных палат и Республиканский союз прав Парижа. За ними стояли представители так называемой прогрессивной буржуазии, ловкие и изворотливые, осознавшие, что рабочий класс пробуждается и что нужно устранять все, что напоминает о грубом насилии над эксплуатируемыми. Они стремились к строю, который прикрывал бы цепи рабства показушным равенством и придавал бы эксплуатации вид добровольного согласия самих эксплуатируемых.

Коммуна правильно возражала:

«Реакция любит прикрываться всякими масками. На этот раз она выбрала маску примирения. Примирение с палачами и монархистами, которые избивают наших безоружных пленных, по справедливости следует назвать изменой».

Однако все старания примиренцев разбились о глупость версальцев, далёких от новых форм капитала. Тьер принимал у себя делегатов от нескольких миротворческих союзов, но давал понять, что с Парижем будет разговаривать после того, как он сложит оружие и впустит версальскую армию. Версаль лишь стремился дать восставшим незабываемый урок беспощадной расправой. Все иллюзии примирителей были рассеяны. Революционному Парижу оставалось лишь сражаться и умирать.

4. Перед концом. Борьба внутри Коммуны

К началу мая армия Тьера, в составе 120 тыс. человек, была уже готова. Главнокомандующим Версальской армией был поставлен Патрис де Мак-Магон.

Предчувствуя близкий конец, буржуазия срывала свои маски. Она успокаивалась, сознавая, что в крайнем случае её защитят германские солдаты, занимавшие страну. Так, призывая к расправе, Сарсе писал:

«Если бы это восстание можно было потопить только в потоках крови, похоронить только под развалинами сожженного города, пришлось бы это сделать, так как мирное соглашение невозможно. Если бы сегодня отменили эшафот, пришлось бы восстановить его для защитников баррикад».

Делеклюз, стоявший во главе обороны, был не в силах что-нибудь изменить. Дисциплина в национальной гвардии оставалась на прежнем уровне. Ничего не делалось для ее организации, как и с постройкой баррикад. Полторы тысячи солдат слонялись без дела под предлогом, что они не могут присоединиться ни к той, ни к другой стороне.

13 мая, версальцами был взят форт Ванв. Защищая деревню Исси, Брюнель с гарнизоном в 2 тыс. человек бессменно продержался 41 день. 15 мая измученным батальонам пришлось оставить деревню.

16 мая непрерывный град версальских снарядов осыпал пространство от левого берега Сены до Нейли.

18 мая в Париже был пойман шпион, признавшийся в передаче версальцам планов укреплений Коммуны. После военного суда он был расстрелян. Это был третий расстрел за два месяца существования Коммуны.

19 мая был днем затишья. 20 мая батареи версальцев открыли ужасающий обстрел из осадных и морских орудий, предвещая скорое вторжение.

Отношения внутри Коммуны все более накалялись. Разногласия проявлялись по самым разным вопросам. В этих спорах постепенно выстраивалась группа меньшинства с прудонистско-социалистической окраской, в противовес которой было бланкистско-якобинское большинство.

28 апреля Жюль Мио предложил сформировать Комитет общественного спасения, который стоял бы над всеми остальными комиссиями и был бы уполномочен «снимать голову всякому изменнику», однако это предложение поддержали лишь якобинцы.

1 мая, после падения форта Исси, в Совете Коммуны это предложение вновь было поставлено. Большинство проголосовало за создание Комитета общественного спасения. Текст декрета был следующий:

«1) Немедленно организуется Комитет общественного спасения.

2) Он составляется из пяти членов, избираемых Коммуной.

3) Этот комитет наделяется самыми широкими полномочиями по отношению ко всем комиссиям. Ответственен комитет только перед Коммуной».

Меньшинство считало, что создание всякой диктатуры Коммуной являлось бы, таким образом захватом верховной власти народа, и комитет будет в полном противоречии с политическими стремлениями народа.

Учитывая военную обстановку, где следовало бы проводить быстрые и решительные меры, вместо бессмысленного проведения опроса избирателей, создание комитета было необходимым. И опасения, что Комитет общественного спасения «захватит власть», были совершено беспочвенны. Коммуна так же без труда устранила комитет, как и создала. Опыт русской революции показал, что ревкомы, создаваемые в момент необходимости сосредоточения власти, при ненадобности без всяких трений уступали место органам нормального управления. Также такие учреждения способны сыграть важную роль в период обострения гражданской войны.

В состав Комитета общественного спасения были избраны: Арну, Мелье, Ранвье, Пиа и Жерарден. Но усиливающийся натиск версальцев и потеря форта Исси раскрыли несостоятельность комитета, и состав был реорганизован. В состав нового Комитета были введены: Эд, Арно, Ранвье, Гамбон и Делеклюз. Это были решительные и преданные революции люди, однако новый комитет не в силах был изменить общее положение.

При выборах 23 из 60 членов заявили об отказе принимать участие в избрании членов комитета. Малое количество голосов само по себе лишало комитет авторитетности. Внутренняя борьба внутри Коммуны зародила сомнения в ряды борцов в самые тяжелые моменты обороны.

16 мая группа членов меньшинства собралась на сепаратное совещание в зале почтового ведомства и приняла декларацию протеста против действий большинства. В этом документе, подписанном двадцать одним членом Коммуны, оппозиционная группировка утверждала:

«Особым голосованием Парижская коммуна отреклась от своей власти в пользу диктатуры, которой дала имя Комитета общественного спасения. Большинство Коммуны своим голосованием заявило, что оно не ответственно, и передало всю ответственность за наше положение этому комитету».

Меньшинство заявило, что больше не будет участвовать в заседаниях Коммуны. Однако, поняв свою ошибку, 17 мая многие члены меньшинства явились на очередное заседание Коммуны. Конфликт был разрешен. Члены меньшинства выразили свое убеждение, что сторонники обеих группировок преследуют одну и ту же цель – «политическую свободу, освобождение трудящихся».

Хоть Версаль и ликовал от раскола в Коммуне, который внесли члены меньшинства, для него не было ни большинства, ни меньшинства. На следующей неделе он без разбора расстреливал представителей обеих сторон.

5. Вторжение версальцев в Париж

20 мая от шпиона-заговорщика версальцы получили донесение, что ворота Манруж, Ванв, Пуан-дю-Жур, Дофин, покинуты национальной гвардией. К указанным пунктам немедленно были стянуты версальские войска.

21 мая в Париж уже вошли четыре корпуса версальцев. Громадный город не подозревал, что наступает конец. Жизнь на бульварах текла своим чередом.

Только к 7 часам вечера в Совет Коммуны было доставлено сообщение, что версальцы вступили через ворота Сен-Клу. Делеклюз распорядился известить население о том, что версальцы отброшены. Однако версальцы в течение всей ночи почти беспрепятственно захватывали новые позиции.

К рассвету 22 мая в городе было больше 50 тыс. солдат, которые успели уже захватить не менее пятой его части. Только после этого повсюду забили тревогу.

Делеклюз приказал расклеить по стенам составленную им следующую прокламацию:

«Довольно милитаризма! Долой главные штабы с их мундирами, расшитыми галунами и мишурой! Дорогу народу, борцам с обнаженными руками! Пробил час революционной борьбы. Народ ничего не смыслит в ученых маневрах. Но когда у него в руках ружье и камни мостовой под ногами, он не боится никаких стратегов монархической школы… Перед вашим грозным сопротивлением неприятель, похвалившийся, что он покорит вас, сам покориться под влиянием стыда за те преступления, которыми он запятнал себя в течение двух месяцев. Коммуна полагается на вас, и вы полагаетесь на Коммуну!»

Каждый национальный гвардеец торопился в свой квартал, чтобы там возводить баррикады. Все сопротивление поделилось на маленькие группы коммунаров, которые поодиночке уничтожались. Но легкая победа с небольшим кровопролитием не входила в планы Тьера. Ему были нужны тысячи трупов и реки крови, его должны были признать спасителем общества от грозной опасности.

Тьер дал приказ приостановить наступление на определенной линии, что бы дать Парижу немного подготовиться к сопротивлению. Приостановка наступления пошла на пользу обороне. Небольшие баррикады с двумя-тремя десятками восставших оборонялись против нескольких полков в течение многих часов. Некоторые из них способны были даже удерживать напор подавляющих сил версальцев более двух суток. Но использованы были далеко не все ресурсы обороны. Например, орудия на высотах Монмартра и Пантеона могли бы нанести версальцам большой урон, однако они безмолвствовали.

23 мая главный удар версальцы направили на Монмартр. В течение ночи там распространилась паника. Версальские агенты раздували подозрительность. По их указаниям были арестованы военные и гражданские должностные лица, обвиняемые в предательстве. Большинство орудий оказалось испорченными. Измена была несомненна.

В этот день Домбровский получил тяжёлое пулевое ранение в бою и скончался через 2 часа в парижской больнице Ларибуазьер. Его угнетало недоверие, с которым в последние дни относились к его действиям в Коммуне и среди национальной гвардии. Этот мужественный человек сам искал и нашел смерть.

В некоторых пунктах версальцы натыкались на упорное сопротивление. Но в конце концов, по причине численного перевеса, версальцы все дальше проникали в Париж. К ночи во власти версальцев было более половины города.

В тот же день, 23 мая, начались жестокие расправы с пленными. Захватив Монмартр, они приобрели самый беспощадный характер. Самые многочисленные побои производились на улице Розье, в доме №6, где в марте были убиты генералы Тома и Леконт. Камиль Пельтан, классовый противник Коммуны описывал версальские зверства так:

«Когда явилась армия, она как бы вообразила, что сама улица преступна, и что каждый из ее жителей забрызган кровью Клемана Тома и Леконта. Расстреливали без пощады и массами. Затем расположились в доме №6. Теням обоих генералов были принесены ужасные жертвы, и сад был свидетелем таких изощренных пыток и убийств, которые были бы вполне достойны варварско-суеверной изобретательности XI в.».

Сюда, помимо мужчин, были приведены даже женщины и дети, которых выстроили на коленях у стены и всех расстреляли. Одна женщина с ребенком на руках отказалась стать на колени и крикнула своим товарищам:

«Покажите этим несчастным, что вы умеете стоя смотреть в глаза смерти».

Такая же расправа шла всквере Батиньоль, на площади ратуши, у ворот Клиши, в парке Монсо, на различных пунктах Монмартра, на внешних бульварах. Газета «Франция» писала:

«Это уже не солдаты, выполняющие свой долг, это существа, в которых проснулись инстинкты тигра. Нельзя выйти из дома за провизией без риска быть убитым. Версальцы добивают прикладами раненых, обшаривают трупы: производят “последний обыск”, как презрительно выражаются иностранцы».

Комитет общественного спасения и Центральный комитет в это время всё ещё пытались обратиться к версальским солдатам с печатными увещеваниями. Однако Тьер довёл их до крайней степени озверения, и слова утратили всякий смысл и силу. Солдаты громили магазины. Спиртные напитки довершили превращение версальцев в бешеных зверей. «Порядок» торжествовал.

24 мая всё шло так же, как и в предыдущий день. Коммуна действительно не успела выстроить цельную и организованную боевую силу, но парижский пролетариат еще раз доказал, что он отличный баррикадный борец, что он действительно умеет «умирать, сражаясь».

Остатки Коммуны вместе с остатками батальонов, отброшенных версальцами, перебрались в мэрию 11-го округа. Обменивались впечатлениями и рассказами о зверствах. Положение ясно обрисовалось. Это классовая война, в которой буржуазия ни даст никому пощады. Это борьба, в которой эксплуататоры хотят уничтожить взбунтовавшихся эксплуатируемых, показать устрашающий пример на десятилетия. В это войне нет пленных. Только пытки и надругательства перед последним часом. До этого момента массы, спутанные соглашательскими иллюзиями руководителей, не осознавали в полной мере всего значения своего восстания. Теперь же буржуазия своей жестокостью указала им: класс идет против класса. Между ними нет примирения, так как буржуазия не откажется от господства, от эксплуатации.

За баррикадами перемешались большинство и меньшинство Коммуны. Кольцо сжималось все теснее. Уже 25 мая на одного коммунара теперь приходилось более десятка наступающих версальцев. Еще 22 мая версальцы с Пруссией заключили соглашение, по которому версальцы могли провести свои войска с германской стороны. Германская армия обложила Париж с севера и востока. 25 мая 5 тыс. баварцев образовали заграждение. Германские войска расстреливали парижских беженцев, пытавшихся пробраться через их линии. Бисмарк чувствовал, что класс восстал против класса. Общность эксплуататорских интересов связала его с версальским правительством. Он не однократно предлагал Тьеру пустить в ход германскую армию для быстрейшего подавления Коммуны.

26 мая продолжалась бойня. Версальская армия отовсюду охватывала горстку героев Коммуны.

27 мая версальцы громадными массами продолжали продвижение вперед. У быстро редеющих групп коммунаров начал появляться недостаток патронов и снарядов. В 4 часа вечера началась осада кладбища Пер-Лашев, где засело не более 200 коммунаров. Только в 8 часов всё было кончено.

28 мая все еще пылали пожары. Небольшая горстка коммунаров, руководимых Варленом, Ферре, Гамбоном, Журдом, продолжала сопротивление. Только полное истощение патронов заставило прекратить огонь. В два часа дня прозвучали последние выстрелы. Дело «порядка» торжествовало. Оставались расправы с обезоруженными.

6. Белый террор

В Париже воцарился порядок. Повсюду были трупы и развалины города. Запуганное население завешивали окна трехцветными знаменами, чтобы уберечься от обысков. Но Тьеру было мало подавления, он хотел закрепить господство, раздавив пролетариат.

Запуганная восстанием, озлобленная проигрышем войны, буржуазия утратила всякий человеческий образ. С 24 мая действовали военные суды. Обвиняемых приводили по 50, 100 человек и так же пачками выводили. Разбор дела продолжался несколько секунд. Достаточно было, если палачам казалось, что у приведенного следы пороха на руках или на него указал бы какой-нибудь доносчик. Не знали пощады так же иностранцы и даже люди с нечистым парижским выговором. С пустырей, где производились расстрелы, вытекали ручейки крови, которые заметно вырастали после новых залпов. 31 мая одна версальская газета писала:

«Вчера на реке Сене можно было видеть длинный кровяной след, несшийся вниз по течению и проходивший под второй аркой со стороны Тюильри. Эта полоска крови не прерывалась».

Это была кровь расстреливаемых в казармах Лобо. Буржуазный радикал Камиль Пельтан в своей книге писал:

«Я видел, как четверо городовых вывели из здания военного судилища шестеро детей. Старшему было не более двенадцати лет, младшему около шести. Бедняжки плакали, проходя через строй негодяев, вопивших, как дикари: “Казнить их! Не то впоследствии из них вырастут бунтовщики”. Самый младший из детворы плелся в деревянных башмаках, в одной рубашке и штанишках и плакал горькими слезами. Я видел, как они вошли в казарму Лобо».

Точно не известно, сколько тысяч коммунаров было расстреляно за неделю с 24 мая. Мак-Магон давал цифру в 14 тыс. Общую цифру расстрелянных в течение одной недели определяют в тридцать тысяч, из них на баррикадах погибло около пяти тысяч. Остальные были пленные и схваченные по доносам. Из 300 заложников, которые находились во власти Коммуны, расстреляно было всего 63. Тьер телеграфировал в провинцию:

«Земля усеяна их трупами. Это ужасное зрелище да послужит уроком».

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Коммунары не понимали исторического значения своей борьбы, но они своей кровью вписали яркую страницу в историю человечества. Боролись и умирали.

Главную массу борцов Парижской коммуны, в особенности в первые недели, давали разлагающиеся ремесленные формы, подвергавшиеся быстрой пролетаризации. Движение началось при идейной гегемонии мелкобуржуазной интеллигенции, поделённой на несколько фракций. Все они характеризовались спутанностью экономических программ. Первоначальное преобладание колеблющихся, неорганизованных, шатких мелкобуржуазных элементов заставило Коммуну потерять много драгоценного времени. Было много доктрин и рецептов, но не было ни ясной программы, ни плана действия и не было организации. Никто не подготовлял Коммуну, никто не готовился к ней. Она появилась неожиданно и для врагов, и в особенности для ее сторонников.

Пролетариат Парижа был только предпролетариатом. Но в борьбе с эксплуататорами, превратившихся в озлобленных палачей, в великих муках этой борьбы предпролетариат быстро проделал путь, на который при иных условиях потребовались бы десятилетия. Он выходил из-под влияния якобинцев и прудонистов. Он переходил на путь, где революционность должна была сочетаться с всеохватывающим кругозором, и дать в таком сплетении программу революционного действия, ту программу, которую писали в её основах Маркс и Энгельс.