Почему истина относительна? Из истории развития науки. Часть 2

Содержание

• 3. Становление химии как науки
• 4. Становление биологии как науки
• 5. Развитие марксизма
• Заключение
• Литература и источники

3. Становление химии как науки

Химии нужно было достаточно длительное время для накопления опыта в отношении знания свойств и превращений большего количества веществ. Необходимой предпосылкой для создания более-менее эффективной теории химии было развитие широко распространенной горнорудной и химической промышленности не научного характера, а пока еще технического.

Человек достаточно давно познакомился с превращением веществ при определенных на них воздействиях (обугливание дерева при горении, выплавка металлов). Поэтому металлургия – это одна из древнейших ветвей химии. Но были и другие отрасли, связанные с превращением веществ – производство изделий из стекла, получение и применение природной краски для работы с тканями, приготовление лекарств из природных материалов и т.д.

Чтобы химия могла начать проходить свой путь становления научной дисциплиной, сначала было необходимо ниспровержение магических верований классических и более ранних времен. Самым трудноискоренимым в этом плане была алхимия с ее астрологическим и магическим уклонами. Алхимики пытались превратить неблагородные металлы в золото и в своей практической деятельности использовали для этого астрологию. Это направление зародилось в Александрии, и на первых порах за неимением химии как научной дисциплины – именно алхимия несла положительное значение в накоплении знаний опытным путем наблюдения за превращениями веществ. Во время перехода к периоду эпохи Возрождения алхимия начинает разветвляться на два направления – одно тяготеет к производству и практике: металлургия, стеклоделие, керамика, краски, область медицины, где в связи с ростом городов и возникновением эпидемий появилась необходимость выработки действенных химических средств борьбы с болезнями и антисанитарией. А другое направление вырождалось в спекулятивную погоню за магическими превращениями, с помощью которых можно получать золото из любых металлов. Алхимики надеялись, что магические действия, колдовство и заклинания помогут им с помощью фильтрации, прокаливания, перегонки и сублимации получить чудесные субстанции: философский камень, великий эликсир, красные и белые тинктуры и т.д. Алхимики ссылались на многовековой опыт своих предшественников, а их обычными аргументами в спорах с сомневающимися состояли в том, что великая тайна однажды открылась тому-то и тому-то и что те добились успеха. И если эти сообщения ставились под сомнения, то считалось неопровержимым, что достижение алхимиками их цели возможно. Нетрудно догадаться, что и в этом случае у нас произошло размежевание идеализма и материализма.

В 18 веке круг химических проблем сводился к одной центральной – проблеме горения или деятельности духа огня. Было неясно, что случалось с горючими веществами, когда они сжигались в воздухе. Было замечено, что металлы на воздухе разрушались или ржавели. Но вот вопрос – имели ли эти явления что-нибудь общее между собой и какова в этом роль воздуха?

Жан Рей в 1630 году и Мэйо в 1674 установили, что металлы при нагревании на воздухе увеличивались в весе, а сам воздух содержал некий «селитряный воздушный спирт». Бойль, Гук, Мэйо близко подошли к доказательству того факта, что воздух содержит нечто необходимое для горения и придающее красный цвет крови, но только дальше этого они и не ушли из-за отсутствия надлежащей научной теории, несовершенства технических приборов и материалов. После разрушения картины мира Аристотеля и Платона без воздушных и планетных влияний химия оказалась лишена всяческих разумных оснований. Бойль попытался сформулировать хоть и негативное, но точное определение элемента:

«Ни одно тело, которое не является совершенно однородным, а может быть дальше разложено на любое число отдельных субстанций, как бы малы они ни были… не представляет собой подлинного начала или элемента». [1]

Технология химии же не могла еще определить, является ли вещество элементом, кроме некоторых металлов. Ньютон хоть и разработал модель атома, состоящего из корпускул, однако в 17 веке химия не достигла еще такого состояния, когда было бы возможным применение корпускулярного анализа. Но Бойль определил эксперимент как основной метод естественных наук, разработал способы химического анализа, полагая при этом, что анализ должен проверяться синтезом. В своей работе «Химик-скептик» он и постарался доказать необоснованность алхимических представлений, и поднять химию на новую ступень. Энгельс писал, что «Бойль делает из химии науку». [2, 148]

Все склонялись к точке зрения, что все горючие вещества содержат некоторую субстанцию, которую они утрачивают при горении. У арабов и Парацельса эту роль играла сера. Ее воскресил в 17 веке Бехер и Шталь, окрестив ее флогистоном. Теория флогистона в общих чертах сложилась к середине 18 века. Заключалась она в том, что тела, содержавшие большое количество флогистона, горели хорошо. А вот тела, которые не загорались, являются дефлогистированными. При этом указывалось, что флогистон не мог быть субстанцией, так как он по своей сущности был чем-то противоположным, не имея массы точно так же, как электричество, магнетизм, теплота. Центральным вопросом теории был процесс флогистации и дефлогистации. Вещества, имеющие избыток легко устранимых электронов, считались богатыми флогистоном. Вещества же с равновесием электронов – дефлогистированными, а те, которые электроны поглощают, крайне дефлогистированными. Нужно было перевернуть эту теорию с головы на ноги, чтобы флогистация стала восстановлением, а дефлогистация – окислением.

Ван-Гельмонт продукты химического процесса, которые не могли быть осаждены в конденсаторе, называл «дикими неукротимыми духами», привидениями или газами («хаосы»). Это были предательские рудничные газы и «горящий воздух» рудников и болот, который можно было собирать в пузыри и сжигать. Из изучения таких газов был найден ключ к объяснению химических процессов.

Стивен Гейлс в начале 18 века показал, как собирать газы, образующиеся над водой, и измерять их объем. Пристли и Кавендиш собрали газы, образующиеся над ртутью. Теперь нужно было выяснить и осознать, что это был не просто воздух, что газы качественно отличались.

Дальше химики начали взвешивать не только исходный материал, но и продукты превращений, что привело к открытию Ломоносова в 1744 году, которое он сформулировал как принцип сохранения энергии, но утвердить этот принцип как основной закон еще только предстояло Лавуазье в 1785 году.

В 1754 Д. Блэк выделил и взвесил газ, выделявшийся при нагревании такими углекислыми солями, как известь и магнезия. Он назвал его «связанным воздухом», потому что тот мог растворять в воде известковый и восстанавливать первоначальный углерод без потери веса. Так Блэк показал, что газ может являться составной частью твердого тела, а значит, он строго материален и «ничего мистического в нем нет».

Пристли экспериментировал со всеми газами, какие мог найти, и получил много других. В 1774 путем нагрева красной окиси ртути он получил газ, который назвал «дефлогистированным воздухом», потому что вещи в нем горели лучше, чем в воздухе. Это был кислород, который примерно в то же время был найден в Швеции Шеелевым. Пристли не просто нашел кислород, он еще и показал, что и при горении, и при дыхании потребляется его «дефлогистированный воздух», что на солнечном свету зеленые растения выделяют кислород из поглощаемого ими связанного воздуха (углекислого газа). Однако значения своих открытий он не осознал, как не осознал того, что открытый им кислород –это кульминационный пункт в революции химии газов.

Это предстояло сделать Лавуазье, который изначально не стал разбрасываться на множество различных опытов, а поставил себе конкретную задачу – исследовать процесс горения в воздухе. Узнав об открытии Пристли, он доказал, что только кислород обеспечивает горение и полностью разбил теорию флогистона, перевернув ее с ног на голову. К установленному списку элементов Бойля Лавуазье добавил кислород и водород, входивший с ним в состав воздуха. И после этого разделил химические соединения на три категории: соли, кислоты и основания. Так Лавуазье превратил химию из серии самостоятельных рецептов в общую теорию, основываясь на которой можно было не только объяснить предшествовавшие явления, но и количественно предсказать новые. Этим открытием, как говорит Энгельс, Лавуазье «впервые поставил на ноги всю химию, которая в своей флогистической форме стояла на голове». Поставил с головы на ноги, как в свое время с наукой марксизм сделали Маркс и Энгельс.

К началу 19 века химия начинает приобретать черты науки – так как на основе вышеназванных достижений происходит пересмотр теоретических представлений прошлого, окончательно отбрасываются гипотетические элементы-качества и различные «начала», разрабатывается новая химическая номенклатура, утверждается в практике количественный подход к изучению процессов. Следующим этапом становления науки было изучение центральной проблемы – атомно-молекулярного учения, химики пытались выяснить, из каких частичек состоят химические вещества и какова связь между их составом и свойствами.

Интерес к химии быстро нашел свое отражение в промышленности, а промышленность снабжала химию новыми веществами и ставила перед ней все новые и новые проблемы. Например, в 1774 году благодаря изучению Шееле красящего стекла минерала марганца был открыт хлор, которому через 10 лет Бертоле нашел применение в отбелке, а эту идею взял на вооружение Мак-Грегор, который применил ее в массовых масштабах в льняной промышленности.

В 1808 году Дальтон окончательно пришел к своим выводам после того, как нашел объяснение законов соединения элементов в группы с весами, кратными определенным числам, которые постепенно вытекали из анализа таких новых газов, как закись азота, окись азота и перекись азота (2О, О, NO2). Это было следствием предположения, что все химические соединения складываются из атомов. Дальтон ввел представление об атомном весе химического элемента как наименьшей весовой его части в соединениях, за единицу атомных весов был принят вес водорода как наиболее легкого из известных элементов, поэтому атомные весы всех остальных элементов стали выражаться отношением веса атома к весу атома водорода. Благодаря вкладу Дальтона химические элементы получили количественную характеристику.

В 1807 году Дэви обнаружил, что электрический ток разлагает не только воду, чем до него уже занимались Карлейль и Никольсон, но и соли, и получил новые металлы – натрий, калий, кальций из щелочей и земель, завершив схему Лавуазье и подразделив все элементы на металлы и неметаллы. К началу 18 века было известно 13 химических элементов, к его концу – уже 32 элемента. Также были известны окись и двуокись углерода, аммиак, сернистый ангидрид и другие соединения. Открытие многих новых элементов обязано как тому, что химики-практики в итоге отказались от понятия элементов-качеств, заменив на пределы аналитической делимости реальных веществ, так и тому, что приверженцы теории флогистона пытались отыскать начало горючести и в поисках исследовали множество различных газов. [3, 170]

Берцеллиус разлагал электрическим током соли, щелочи, кислоты и пришел к выводу, что все вещества распадаются под действием тока на две части – электроположительную и электроотрицательную. В 1812-1819 годах им была выдвинута теория, согласно которой электричество является коренным свойством материи, потому в каждом атоме и в соединениях их друг с другом есть два полюса, заряд одного из которых преобладает над зарядом другого. Так он расклассифицировал все элементы, расположив их в ряд от наиболее электроотрицательных к наиболее электроположительным.

Фарадей показал, что скорость перемещения атомов в растворах пропорциональна и эквивалентна весам. Теория электричества дала понимание, как соли образовывались посредством взаимной нейтрализации положительных и отрицательных зарядов, благодаря этому Берцелиус определил в первой половине 19 века состав большинства видов неорганических соединений и минералов.

Несмотря на вклад теории Дальтона, у него еще не было правильного соотношения между атомом и молекулой. В 1811 году Авогадро сформулировал закон, устанавливающий, что при одинаковых условиях одинаковые объемы всех газов содержат одно и то же количество молекул, это дало возможность определить количество атомов в молекуле.

В научно-исследовательской лаборатории Либиха из изучения более простых веществ (жиров, жировых кислот, спиртов) – начали возникать идеи о структуре вещества.

После случая на балу с неприятным запахом от свеч, отбеленных хлором, Дюма выяснил, что хлор может замещать водород, и пришел к теории замещения.

В 1823 году Либих нашел случай изомерии, что указывало на какое-то различие во внутреннем устройстве молекул, но эти идеи наталкивались на решительный отпор. Гипотеза наличия атомов была неприемлемой для большинства ученых.

В 1848 году Пастер разложил виноградную кислоту и показал, что молекулы, полученные в результате лабораторного опыта в отличие от молекул, полученных естественным путем, не обладают свойством вращения плоскости поляризации света. Выводы, сделанные Пастером на основе этого, имели большое значение для биохимии и позднее бактериологии.

Идея о том, что молекулы можно изображать как системы атомов в пространстве, была разработана Кекуле. Теперь нужно было указывать с помощью чертежа, как они расположены, то есть составлять структурную формулу. Так Кекуле обеспечил доказательство справедливости пробуждавшейся теории о том, что различные виды атомов характеризуются числом связей, в которые они могут вступать с другими атомами.

12 лет спустя Ванет-Гофф и Ле-Бель показали, что 4 валентности углерода не могут находиться в одной плоскости, а должны выступать в пространстве, так они дали возможность объяснить правую и левую конфигурации, открытые Пастером за 25 лет до того. Так трехмерная структурная органическая химия стала прикладной отраслью геометрии (стереохимия), а человек получил возможность как анализировать, так и синтезировать сложные соединения.

В 1856 году Перкин открыл первый искусственный анилиновый краситель мовеин, продажа синтетических красителей позволяла достаточно быстро накапливать большие прибыли, что способствовало установлению господства немецкой химической промышленности.

Результатом всех этих исследований большого количества ученых было то, что теперь, используя логику химических превращений, можно было представить самые сложные расположения атомов в пространстве и фактически производить вещества, имеющие это расположение. Таким путем химия выросла в совершенно независимую от философии науку со своими собственными закономерностями и методологией.

Так Юстус Либих писал:

«Высшая и последняя цель химии – это изучение явлений природы, их чередования, а также выяснение общих факторов для разных процессов, происходящих в природе. Исследуя их, химик открывает законы, по которым протекают природные явления. В конце концов, объединив знания, полученные с помощью органов чувств и рассудка, ученые создают теории, являющиеся отражением природных явлений в духовной деятельности человека». [4, 196]

4. Становление биологии как науки

Биология – наука, более богатая на детали даже, чем химия и физика, поэтому здесь требовалось накопление, изучение и классификация огромного количества фактов, прежде чем можно было как-то осмыслить их.

Одной из областей развития были анатомия и физиология человеческого тела. В 16-17 веках анатомические знания черпались в основном из книг Галена и Аристотеля, все несогласные преследовались как еретики, вскрытие трупов же было строго запрещено – здесь можно сказать о М. Сервете и Р. Коломбо, которые описали малый круг кровообращения, за что были сожжены в итоге инквизицией. В античной медицине тоже наблюдалась борьба между идеалистическим и материалистическими направлениями. Герофил основывал свое учение на наблюдении и опыте, он распознал деятельность нервной системы и роль клинического использования пульса, установил различие в функциях органов чувств и двигательных нервов. Эразистрат отметил значение извилин головного мозга. Физиология Галена же характеризуется сочетанием с древними философскими теориями с ее приливом и отливом духов в артериях и нервах, с сердцем в качестве источника тепла (Аристотель писал, что в нем заключена человеческая душа) и легкими в качестве вееров. Она тоже была основой веры в течение тысячи лет, как космология Аристотеля была основой веры в великий мир небес.

В эпоху Возрождения большой вклад был внесен Везалием, который, несмотря на запрет, все равно занимался вскрытием, благодаря чему смог описать скелет, связки, мышцы, сосуды, нервы, органы пищеварения, мочеполовую систему, мозг, сердце и органы чувств в 1543 году. Пока всё ограничивалось только описанием, сбором информации – анализа её ещё не могло быть, Везалий также придерживался телеологических взглядов Галена на медицину.

Согласно старому взгляду, кровь движется сама собой, сердце расширяется пассивно, между правой и левой половинами сердца имеются поры, через которые проходит кровь. Гарвей начал ставить опыты с перерезкой и зажимом сосудов – благодаря этому он смог установить, что сердце – это на самом деле мышца, движущая кровь по сосудам, выяснить вопрос о направлении движения крови, о значении клапанов и т.д.

Так Везалий в области анатомии, а Гарвей в области физиологии были теми самыми Кеплером и Галилеем в физике, бросившими вызов церкви и религии, а также открывшими новый подход к изучению и познанию живых существ – экспериментальный, опытный, основанный на реальных наблюдениях явлений функционирования живого организма, а не основанный на поверхностных догадках, которые господствовали до этого в медицине.

Галлер в 18 веке изучал функции нервов, искусственно раздражая их, и так выяснил, что мышечное волокно способно сокращаться, благодаря раздражимости. Иржи Прохаска развивал рефлекторный принцип функционирования нервной системы, определив отличие двигательных и чувствительных нервов. Он писал, что переход с чувствительных нервов на двигательные осуществляется только в центральной нервной системе.

Но вскрывали и исследовали не только организм человека, но и различных животных – тем более, что они были более доступны. Так возникла сравнительная анатомия. В 16 веке Белон проводил сравнение структуры скелетов человека и птицы. В 17 исследователи сравнивали анатомическую структуру низших и высших животных, обнаруживая черты единства в их строении. Сваммердам настаивал, что строение одного животного может помочь нам понять строение другого. Работа Тайсона в 1699 году и ему подобные создавали фундамент для сопоставления человека с приматами для построения первых научных гипотез о происхождении человека. П. Кемпер показал наличие сходства в строении основных органов человека и животных. Ф. Вик д Азир изучал структуру и функции органов, выполняющих жизненные функции питания, кровообращения, дыхания, чувствительности и т.д. у разных животных, в ходе чего установил зависимость строения зубной системы млекопитающих от их образа жизни, особенностей питания, он также сравнил строение тела человека и обезьяны. В трудах Ф. Вика интересны взгляды на взаимную, причинную обусловленность строения органов и на связь между уровнем нервно-мозгового аппарата и разными формами психической деятельности.

После средневекового периода началось изучение эмбрионального развития. У. Альдрованди пытался проследить за этапами развития куриного яйца, доставая их из-под курицы по одному через определенные промежутки времени для исследования. Д. Фабриций изучал зародыши человека и самых разнообразных животных, сравнивая зародышевое развитие между собой. В. Гарвей в работе «О зарождении животных» критиковал как тех, кто, например, считал, что зародыш образуется из семени отца и крови матери, так и сторонников самопроизвольного зарождения. Реди с помощью опыта в 1668 году показал, что личинки мух не зарождаются в гниющем мясе, а выводятся из отложенных на него яиц.

В это время оформились преформистская и эпигенетическая концепции. Преформисты считали, что зародышевое развитие сводится к росту вполне сформированного зародыша, уже предсуществующего в яйце заранее или в сперматозоидах. На тот момент не было каких-либо детальных данных о развитии зародыша, поэтому представить себе формирование очень сложного организма из «бесформенного зачатка» было трудно. Некоторые считали, что в яичнике зародыша уже содержатся зародыши следующего поколения, а в них – зародыши последующего поколения, соответственно, в яичнике первой женщины, созданной богом, содержался зачаток всего будущего человечества.

На стороне эпигенетиков же Вольф с помощью микроскопа исследовал форму отдельных органов зародыша, время их возникновения и так далее, в ходе чего пришел к выводу, что органы не предшествуют в зародыше, а развиваются в процессе его формирования, но не одновременно, а в определенной последовательности из некоей бесструктурной субстанции.

Метафизическая концепция преформизма соответствовала креационистским и теологическим взглядам, укрепляя взгляд на виды организмов как на неизменные и созданные когда-то богом. Философы отделяли сознание человека от материального мира, а потом не могли понять, как человек познает действительность. Философы оторвали механическое движение от материи, а потом нуждались в какой-то внешней силе, которая дала бы толчок движению материи. Здесь наблюдалась такая же проблема - не имея возможности проследить ход формирования и развития зародыша, проще было сказать, что зародыши существуют в яичнике в своем законченном варианте. Эпигенетики же пытались расчистить дорогу для представлений об индивидуальном развитии как процессе возникновения нового, о развитии как движении от простого к сложному.

Энгельс, указывая на значение работы Вольфа «Теория зарождения», писал:

«К.Ф. Вольф произвел в 1759 году первое нападение на теорию постоянства видов, провозгласив учение об эволюции». Эпигенетики близко подходили к материалистическому пониманию развития, когда противники обвиняли их в безбожии. Например, Галлер говорил Вольфу, что теория эпигенеза «неприемлема с точки зрения религии». [2, 13]

Но преформизм был не единственным вариантом подобного вмешательства в эмбриологию. О вреде философского вмешательства в становление науки хорошо отмечено в книге по истории биологии:

«Время между работами Вольфа и тем периодом, когда эмбриология благодаря трудам Пандера, Бэра, Ратке и Рускони оформилась в самостоятельную отрасль биологии, отмечено главным образом распространением натурфилософии, сыгравшей в истории учения об индивидуальном развитии в значительной мере отрицательную роль. Натурфилософы придавали значение не столько эмпирическому изучению явлений природы, сколько интуиции и суждениям по аналогии. На этих путях делались произвольные и часто совершенно фантастические допущения, наряду, впрочем, с правильными, но не аргументированными догадками. Подобного рода догадками натурфилософы (Окен в Германии, Велланский в России) подменяли подлинное знание также и в области явлений развития зародыша. Поэтому столь важно было проследить эти явления на легко доступном объекте, описать их и точно изобразить с помощью тщательно выполненных рисунков. Многие детали развития, особенно относящиеся к ранним стадиям, оставались неизвестными и требовали тщательного изучения. По инициативе профессора Вюрцбургского университета И. Деллингера это исследование провел в 1816 уроженец Риги Х. И. Пандер, который вместе с К. М. Бэром изучал у Деллингера сравнительную анатомию. Только в работах Пандера и особенно Бэра учение о развитии зародыша впервые встало на почву хорошо установленных фактов, и одновременно в эмбриологию был введен наряду со сравнением отдельных стадий метод прослеживания всего процесса развития зародыша на всех его стадиях, начиная от яйца.» [5, 165]

В 1828 году Бэр выпустил труд «История развития животных. Наблюдения и размышления», в нём он дал детальное описание развития куриного зародыша, которое сопровождалось теоретическими рассуждениями об общих закономерностях строения и развития животных. Он также описал формирование всех систем его органов. Бэр указал, что сначала появляются основные признаки позвоночного, к которому он относится (образование хорды и лежащий над ней нервной трубки), потом появляются признаки класса птиц, потом признаки отряда куриных, затем признаки рода и вида, после чего наблюдаются признаки породы и в самом конце складываются индивидуальные особенности.

Его положения:

1. в каждой большой группе общее образуется раньше, чем специальное.
2. «Из всеобщего образуется менее общее и т.д., пока, не выступает самое специальное».
3. «Каждый эмбрион определенной животной формы вместо того, чтобы проходить через другие определенные формы, напротив, отходит от них».
4. «Эмбрион высшей формы никогда не походит на другую животную форму, но только на ее эмбрионы».

Эту последнюю закономерность, ссылаясь на Бэра, использовал Ч. Дарвин в качестве одного из доказательств эволюции и дал ей название «закона зародышевого сходства».

Жаберные щели впервые обнаружил Г. Ратке, Бэр это открытие подтвердил и детализировал. Так стало ясно, что наличие жаберных щелей у зародышевых всех позвоночных – это признак зародышевого сходства. Прево и Дюма описали борозды на поверхности яйца лягушки, но вглубь явления не проникли. Моро Рускони описал полное разделение яйца бороздами дробления. Бэр установил разделение желтка на шарики. Эрн Вебер, исследуя развитие медицинской пиявки, обнаружил наружную зону яйца, состоящую из более крупных клеток, и центральную из многообразных мелких.

Представление, что комочки (шарики), на которые распадается дробящееся яйцо, являются клетками, сложилось далеко не сразу. В понимание давления яйца вклад внёс Келликер, высказавший, что у клеток зародыша существует генетическая преемственность. Бэр полностью описал процесс деления ядер в делящемся яйце, выяснив, что все возникающие ядра происходят из исходного яйцевого ядра.

В первой половине 19 века эмбриологи сравнивают между собой ход зародышевого развития представителей разных классов позвоночных, сравнивают закономерности онтогенеза позвоночных и беспозвоночных. Были обнаружены как признаки развития в эмбриональном развитии животных разных типов и классов, так и признаки сходства, наличие которого позволило сформулировать теорию зародышевых листков для многоклеточных животных. Итогом изучения эмбрионального развития было описание деления, что доказывало клеточную теорию, распространённую теперь с дифференцированных тканей взрослых организмов на яйцо и первые стадии эмбрионального развития. Так были намечены связи первоначально изолированных областей биологии: эмбриология связывалась с систематикой (учение о типах строения и развития), с зарождающимся эволюционным учением (единство закономерностей эмбрионального развития различных животных) и цистологией (учение о клеточном строении животных и размножении клеток делением).

Геология поздно вошла в ряд наук, так как коллекционер изумлялся произведениям природы в кабинете, а шахтёрам не было ни желания особо, ни достаточного образования, чтобы формулировать теорию в отношении структуры и истории земли, но если раньше, находя в горах раковины, говорившие о наличии когда-то моря от них отмахивались, ссылаясь на всемирный потоп, то теперь начали появляться мысли о древности жизни. На протяжении 18 века велись бесплодные споры между нептунистами (сторонниками идеи всемирного потопа) и плутонистами (верившими в землетрясения).

Первым, кто радикально порвал с умозрительной геологией, был Геттон. Из своего опыта фермера-практика он заключил, что долины были разрезаны реками, а равнины образовывались из ила, который они несли с собой и который потом затвердевал, образовав горные породы. Также он понял и то, что массивные, не расслоенные горные породы Артур Сит не могли быть отложениями рек, как утверждал нептунист Вернер, а были сложены из затвердевшей лавы какого-нибудь древнего вулкана. Уильям Смит, инспектор-практик, работавший на строительстве каналов, понял в процессе работы, что на всем пространстве Южной Англии слои (пласты) земли лежали один на другом неизменными свитами. Большую часть жизни он в итоге потратил на то, чтобы наносить их на первые геологические карты. Лайель в начале 19 века высказал предположение, что если каждый пласт – это отложение определённого возраста, то содержавшиеся в нем различные ископаемые должны были принадлежать животным, жившим в то время, и эти ископаемые соответствовали совершенно иным формам жизни и даже свидетельствовали об определённой эволюции. Пресмыкающиеся встречались, начиная с мезозойских отложений, а млекопитающие – начиная с кайнозойского периода. В качестве необходимости Лайель принимал неизменность вида, поэтому выдвинул предположение, что в каждую геологическую эпоху создавалась совершенно новая фауна, которая затем вымирала.

Кювье, занимаясь сопоставлением частей животных разных групп, видел, что есть части, которые встречаются у всех животных этой группы, а есть различные: так он объединил в группу позвоночных животных, которые имеют позвоночный столб, но в этой группе есть животные, которые имеют три основных типа зубов. Считая первый признак необходимым, второй он называл подчинённым. Так Кювье разделил всё царство животных на четыре ветви, которые позже стали называться типами: позвоночные, моллюски, членистые и лучистые.

Жоффруа Сент-Илер сравнивал факты, относящиеся к области индивидуального развития с фактами из области эволюции и видел между ними параллелизм. В связи с этим он высказал мысль, что отношения между видами, переходами между ними обнаруживаются при изучении эмбрионов. Он также пытался показать превращение одного вида в другой на палеонтологических данных, изучая ископаемые остатки крупных рептилий, похожих на крокодилов, он выставил небольшой ряд из четырех родов семейства телеозавров, связывающий современных крокодилов с их вымершими предками.

Теория лестницы существ сменилась на теорию типов. К. Кильмейер развитие зародыша человека представлял как чередование этапов: сначала растительная жизнь, потом сходство с низшими животными, лишёнными ощущения, после чего животные, обладающие способностью к движению и ощущению. К.М. Бэр отверг теорию, отрицая, что эмбрион в своём развитии проходит через всю лестницу животных форм, он провел исследование, которое показало, что эмбрионы вышестоящих форм никогда не воспроизводят полноценно облик нижестоящих.

Карус в 1853 году пытался преодолеть натурфилософский подход, усматривая свою задачу в раскрытии закономерности организации и животных форм. Основоположником палеонтологии был Кювье, это он сообщил о мамонте как особом вымершем виде, отличающимся от современных слонов, в 1796 году. Кювье определил и описал более 150 видов, он по разрозненным частям скелета воссоздавал облик вымерших форм, выяснял их положение в системе животного мира, определял образ жизни. Но несмотря на это, был противником идеи эволюции, а смену фаун объяснял своей теорией катастроф, которую он заимствовал из восточных космогоний и философских систем. Согласно ей после катастрофических наводнений и осушений наступало затишье, после чего материки заселялись новой фауной, между фаунами, по Кювье, не было преемственных связей, а всю историю Земли в соответствии со священным писанием он укладывал в 7000 лет. В усложнении видов не один Кювье видел их смену, не имеющими преемственной связи между собой. Агассис видел здесь проявление творческой мысли творца, который совершенствовал виды при их создании. Бронн связывал это с действием непознаваемой силы.

Клеточная теория Шванна содержала в себе три главных обобщения:

1. Теорию образования клеток;
2. Доказательство клеточного строения всех органов и частей строения;
3. Распространение первых двух принципов на рост и развитие животных и растений.

Так Шванном было показано, что «для всех органических производных существует общий принцип образования».

Энгельс об открытии клетки писал в «Диалектике природы»:

«Покров тайны, окутывавший процесс возникновения и роста и структуру организмов, был сорван. Непостижимое до того времени чудо предстало в виде процесса, происходящего согласно тождественному по существу для всех многоклеточных организмов закону». [2, 157]

С одной стороны накапливался материал, свидетельствующий о теснейшей связи организмов с окружающей средой, их приспособлении к условиям существования. Начали накапливаться данные о закономерной смене форм жизни на протяжении прошедших геологических эпох, об изменчивости под влиянием изменений условий жизни. Процесс познания, приведший в итоге к открытию эволюции органического мира, был очень медленным. В 17-18 веках высказывались разрозненные мысли, выходящие за рамки концепции неизменчивости мира, но они пока не несли в себе действительно исторического подхода к природе, затрагивая отдельные стороны, они не затрагивали общего убеждения в неизменяемости и изначальной целесообразности.

В 1707 году Маршан обнаружил необычную форму розы и пытался объяснить появление таких форм изменённым движением сока в теле растения. В 1719 году, обнаружив новые формы, Маршан сделал вывод, что мы видим рождения двух постоянных видов, которые были нам неизвестны, но он был всё равно подвержен идеализму, считая, что всемогущая сила создаёт родоначальные формы каждого рода, а эти формы, размножаясь, производят разновидности. Такие изменения Маршан отметил и у других растений.

Линней в 1736 году писал о неизменяемости видов, но наблюдения заставили его изменить свою позицию, он сделал заключение, что растения могут изменяться под влиянием климата и почвы, а также в результате гибридизации. Сам он проводил опыты по межвидовой гибридизации растений, так как такие опыты в 18 веке диктовались потребностями сельского хозяйства - пытались получить новые сорта, которые отличались бы большей продуктивностью, поэтому инициатива здесь принадлежала селекционерам-практикам. А. Дюшен, один из первых гибридизаторов, написал «Естественную историю земляник». Ж. О. Ламетри сопоставлял психические способности различных групп животных и человека, отличал их постепенное нарастание. Касаясь причин, которые обуславливают развитие психических способностей, он связывал их со степенью сложности поддержания жизни, удовлетворения жизненных потребностей. Жан-Клод Деламетри считал, что изменение организмов под влиянием внешней среды и упражнения органов накапливаются из поколения в поколение и приводят к большой разнице между индивидами. Эразм Дарвин считал, что в результате изменения потребностей изменяется степень функционирования органов, в результате происходит их преобразование, но все эти высказывания констатировали изменчивость в пределах низших систематических категорий и только, они ещё не давали понимание исторической преемственности видов и развития всего органического мира от низшего к высшему. Накапливался материал о близости различных видов и об их соподчинённости. Он вызывал предположение, что те или иные группы могли иметь общих родоначальников, но на тот момент в этом всё равно видели «план творца». Так Гейл писал: «Мы не должны думать, что все виды, которые сейчас существуют, были сотворены, но только первичные и основные виды». О появившейся в 1755 году «Всеобщей естественной истории и теории неба» Канта Энгельс писал:

«В открытии Канта заключалась отправная точка всего дальнейшего движения вперед. Если Земля была чем-то ставшим, то чем-то ставшим должны были быть также ее теперешнее геологическое, географическое, климатическое состояние, ее растения и животные, и она должна была иметь историю не только в пространстве – в форме расположения одного подле другого, но и во времени – в форме последовательности одного после другого». [2, 10]

Бюффон определил возраст Земли приблизительно в 75000 лет, после чего пытался понять, сколько времени заняло формирование на Земле живых существ. Значение времени в изменении земной поверхности и отчасти органических форм признавали Ласилед де Майе, Деламетри, Эразм Дарвин и другие. Ломоносов и Радищев тоже подходили к природе исторически, но обычно всё сводилось к неодновременному происхождению видов. В античности господствующей была теория Аристотеля о градации существ, она легла в основу феодальной идеологии. В 17-18 веках одной из самых популярных в философии стала «теория лестницы существ», её сформулировал Ш. Бонне: между простейшими и современными существами существуют такие непрерывные переходы, что все тела составляют непрерывную цепь. В основании этой лестницы находятся неделимые монады, а на ее вершине – бог. Всеобщее единство и согласованность в природе обеспечиваются гармонией, предусмотренной богом. В конце 18 века теория «лестницы существ» из-за накапливающихся исследований стала отрицаться. Отдельные ступени лестницы представлялись как существующие одна возле другой, а не как исторически связанные звенья, возникающие один из другого в процессе развития.

Но она была полезна тем, что в ней была отражена последовательность организмов, постепенное их усложнение и здесь уже появились переходы между ними.

Де Майе считал, что в море есть вечные семена жизни, из которых развиваются морские организмы, которые путем резких трансформаций превращаются в наземных. «Морские обезьяны» дали начало наземным обезьянам, у остальных животных тоже свой прародитель. В 15-18 веках очень распространенной была идея самозарождения, которая зародилась в противовес религиозному учению о «сотворении». Огромным препятствием развития биологии была теория конечных причин, взятая религией на вооружение, благодаря чему бороться приходилось и с ней, и с концепцией органической целесообразности как проявлении гармонии, предустановленной богом. Философы-материалисты выступали против этих концепций, критиковали их, как, например, Ламетри, Дидро, который высказывал предположение о множестве первоначальных несовершенных организмов, которые постепенно исчезали, а «сохранились» лишь те из них, строение которого не заключало в себе серьезного предположения и которые могли существовать и продолжать свой род, Гольбах, Спиноза, Гете. Но представления этих философов говорили о формах, которые возникали одна возле другой, независимо друг от друга, несовершенные же организмы бракуются природой. Это далеко не эволюционное учение о естественном отборе как важнейшем факторе исторического развития одних форм из других.

На момент изучения эволюции Ламарком биология еще не была свободна от философии, что подтверждает даже название его работы «Философия зоологии». Ламарк не был полностью избавлен от философского идеализма, но внес свой вклад в освобождение материализма из ее недр. Он был деистом, то есть признавал бога как «первопричину» материи и ее движения, то есть природу создал бог, но дальше все формы органического мира развивались исключительно по своим естественным законам на основе строгих причинных связей без вмешательства извне.

Виталистом Ламарк не был, жизнь им объяснялась флюидами, особыми материальными началами, которые проникают в организм из внешней среды и оживляют их. Но флюиды, с его точки зрения, воздействуют только на те вещества, которые способны организовываться так, что из неживого возникает живой, для неорганизованной материи самозарождение – естественный и закономерный процесс.

В теорию «лестницы существ» Ламарк внес коренное изменение, так как в противоположность философам, видевшим последовательный ряд независимых, неизменных, примыкающим друг к другу, но не связанным единством происхождения организмов, Ламарк представлял отражение истории развития одних организмов из других. Происхождение человека он тоже связывал с эволюцией обезьян, как и психическую деятельность человека с эволюцией нервной системы и ее высшего отдела – головного мозга.

Приняв принцип градации, он обнаружил, что при процессе повышения организации прослеживается объединение организмов в крупные систематические подразделения – типы и классы.

Ламарк исследовал различные классы животных и отмечал наличие переходов между ними. Но в итоге из-за отсутствия должного количества фактического материала допускал множество ошибок, пытаясь эти переходные формы найти. Между птицами и млекопитающими он никак не мог их найти, но был уверен, что должны быть, поэтому предполагал таковыми утконоса и ехидну, черепахи – это переходный организм от рептилий к птицам и так далее. Между всеми видами есть плавные незаметные переходы и надо их отыскать среди других. Но в итоге Ламарк пришёл к неправильному выводу отрицания существования видов в принципе, так как если они изменчивы, то реальных границ между ними нет, а систематики ради удобства разбили цепь на отдельные систематические группы. Основным фактором развития от низших форм к высшим Ламарк видел в общем порядке природы, «насаждённым верховным творцом всего сущего», «природа имела цель достичь такого плана организации, который допускал бы наивысшую степень совершенства». Ламарк искал причину не в самой действительности, а в небесах. Вторым менее важным фактором Ламарк признавал влияние среды. Перемены в ней вызывают изменения в потребностях животных, изменение привычек ведёт к изменению привычек, направленных на удовлетворение этих потребностей, что в свою очередь влечёт либо к учащённому употреблению определённого органа и его развитию, либо к ослаблению и постепенной атрофии, изменения передаются по наследству и продолжают развиваться – так один вид превращается в другой. Ошибка Ламарка была в том, что он принял целесообразность в строении как нечто данное, изначальное в строении и функциях организмов.

В 1798 году в книге о «Мировой душе» Шеллинг писал:

«Мы бы сделали, по крайней мере, шаг в сторону указанного объяснения, если бы удалось показать, что последовательный ряд всех органических форм осуществлялся постепенно посредством постепенного развития одной и той же организации. То, что наш опыт не дает примера преобразования природы, не дает случаев перехода одной формы, или вида, в другую форму,… не является свидетельством против указанной возможности; ведь сторонник приведенного взгляда мог бы ответить, что изменения, которым подвержена органическая природа (до наступления состояния всеобщего покоя в органическом мире) могут происходить в более продолжительные периоды времени, в сравнении с которыми наши периоды (обусловленные временем обращения Земли вокруг Солнца) не могут служить мерилом, поскольку первые не столь велики, что наш ограниченный опыт не в состоянии охватить их круговорот». [5, 262]

Сторонники философии сейчас бы сказали – ну вот! Значит, немецкая классическая философия все-таки была полезна естествознанию, и философы тоже вносили свой прогрессивный вклад в его развитие. Но спешу огорчить, Шеллинг не признавал в действительности эволюцию органического мира, потому что для него любое развитие – это всего лишь развитие идеи. А виды, которые изучались эмбриологами, сравнительными анатомами и физиологами, систематиками, палеонтологами, – это всего лишь последовательные остановки в развитии мирового духа. Приведем тут его слова:

«Каждый предмет, который выступает перед нами фиксированным, природа зачала с совершенно новыми предначертаниями. Следовательно, утверждение, будто различные организации действительно образовались путем постепенного развития друг из друга, является результатом неправильного понимания известной цели, которая действительна лишь для сознания». [5, 262]

На Окена оказал свое влияние Шеллинг. В его конструкциях и фантазиях многие усматривали отдаленный прообраз клеточной теории, но давайте рассмотрим подробнее, в чем она заключалась. «Абсолютный дух» у него развивается и порождает материю (эфир). Последний поляризуется, давая начало солнцам и планетам. На планетах, благодаря ему, образуются разные вещества, как и углерод, который под влиянием каких-то сил соединяется с воздухом, водой и тем самым дает начало «первобытной слизи», из которой происходит все органическое. То есть сначала появился «первичный слизистый пузырек», тогда как их совокупность – это сложный полноценный организм. И выходит, что все существующие растения и животные – это результат метаморфоза этого первоначального пузырька. Знаете, что лежало в основе этой теории Окена? Нет, не наблюдения строения организмов в микроскоп, не действительные исследования, как у других ученых, которые по крупицам собирали истину. Идея о том, что в микрокосме в любом явлении должен повторяться макрокосм, а так как мир состоит из отдельных планет, а идеальная мировая форма – это шар, то соответственно, любой организм должен состоять из микроскопических шарообразных образований.

Окен был создателем и другой интересной фантазии – что животный мир представлен чем-то вроде самостоятельно существующих органов, и поэтому выстроил свою систему животных-представителей желудка, сердца и других органов. В книге по истории биологии автор дает такую характеристику учению Окена:

«В его сочинениях нельзя найти сколько-нибудь конкретных представлений о реальном развитии органического мира. Он, как и большинство натурфилософов-идеалистов, мало заботился об этом. Он не столько стремился отразить природу в своей системе, сколько навязать свою систему природе, и от этого его построения, даже когда он обращался к фактическому материалу, приобретали туманный, а порой и просто фантастический характер. Идея о происхождении одних форм из других утонула во вдохновенных, но отвлеченных рассуждениях о всеобщем движении и изменении природы под влиянием мировых полярных сил - притяжения и отталкивания, света и тьмы и т.п., а идея о подлинном единстве органического мира по происхождению была подменена фантастическим представлением о животном царстве как едином организме, в котором реальные виды составляют отдельные органы». [5, 264]

В первые десятилетия 19 века натурфилософия чрезвычайно распространилась среди профессоров, ученых-зоологов, физиологов, сравнительных анатомов и эмбриологов. Своим мощным потоком эта немецкая философия снесла с ног германскую науку и проникла даже в Россию, однако там И.Е. Дядьковский, К.Ф. Рулье, отчасти М.А. Максимович, М.Г. Павлов «подвергли критике ее идеалистическую сущность и связанные с ней недооценку опытного исследования, искаженное отражение природы».

В первой половине 19 века между Жоффруа Сент-Илером и Кювье разгорелся спор, за которым следили биологи не только Франции, но и многих других стран. С точки зрения Кювье живое существо – это статическая система, органы и части которой находятся в идеальном единстве с окружающими условиями согласно теории конечных причин. Они связаны между собой, взаимообусловлены и созданы каждый для своей определенной цели. Организмы могут погибнуть при изменении условий, но они ни в коем случае не изменяются. Согласно Кювье, вечная гармония природы абсолютна, она вместе с целесообразностью строения была предопределена как некая высшая цель. Но палеонтологические данные накапливались и показывали, что животный мир изменялся в соответствии с изменениями изучаемых палеонтологических формаций. Тогда Кювье разработал теорию катастроф.

Дискуссия Кювье и Жоффруа началась со знакомства с работой Лоранса и Мейрана, которые показали, что если взять туловище позвоночного животного, перегнуть его вдвое так, чтобы таз оказался на уровне затылка, то получается совершенное подобие положения внутренних органов сепии и позвоночного. Жоффруа на основе этих наблюдений выдвинул положение о единстве плана строения всех животных, в частности здесь позвоночных и беспозвоночных. Формально спор, конечно, велся по этому частному вопросу, на самом же деле его сущностью было отстаивание старых, консервативных, телеологических, идеалистических и метафизических концепций защитниками постоянства видов и борьба с этими концепциями со стороны нового, прогрессивного направления эволюционного развития в науке. Но так как еще не было сформировано целостного понимания механизма, с помощью которого осуществляется эволюционирование видов и их приспособление к окружающей среде, так как еще не было показано, каким образом постепенно и естественно сложилась целесообразность органических форм, а не была создана богом или еще кем, мировым духом каким-нибудь, например, или еще какими магическими, таинственными силами, то и четкого, разложенного по полочкам, железного и неопровержимого доказательства у Жоффруа на тот момент как раз-таки не было. Поэтому в 1830 он проиграл Кювье, и господство креационизма подавило учение об эволюции еще на 30 лет.

Интересно заметить то, что до Дарвина ученые уже успели разделиться на два лагеря. И один из этих лагерей, который как раз-таки находился по ту же сторону, что и Кювье, сделали немало частных открытий, указывавших на то, что виды на самом деле эволюционируют. Например, Ф. Пикте, Э. Серр, И. Миккель установили факты параллелизма эмбриональных стадий развития. Или К.М. Бэр, который написал работу по эмбриологии животных и внес вклад в обоснование теории эволюции, в этой же работе высказывал негативное отношение к этой теории.

К. М. Бэр, проводя опыты с зародышами, не увидел, чтобы они повторяли в своем развитии взрослые формы последовательного ряда животных. То есть в яйце цыпленок не из рыбы превращается в земноводное и дальше к цыпленку. А считая, что такое представление и есть логическое следствие из эволюционного учения, то и отверг в 1828 году его. Но изучая данные о географическом размещении, данные палеонтологии, сведения об изменчивости в домашних условиях, он не просто признал эволюцию, но еще и признал, что это отправной пункт всех биологических исследований. Но тут есть два противоречивых момента - во-первых, он признавал изменчивость только в пределах семейства, а не всех организмов в природе в целом, во-вторых, если речь заходила о причинах развития, то он уже не был естествоиспытателем – тут он был философом, который видел ее в особой, присущей природе «целеустремленности».

Но были и другие. Л. фон-Бух отрицал теорию катастроф Кювье и утверждал, что между вымершими и современными животными лежит множество превращений одних видов в другие под влиянием условий. На той же точке зрения стоял и Ж. д’Омалиус, который связывал эти превращения с геологическими изменениями, и А. Моритци. В России тоже были сторонники эволюционного учения. Например, И. Е. Дядьковский, который решительно отвергал идею, что целесообразность изначально была спущена на Землю какими-то особыми, высшими, внешними по отношению к материи силами. Организмы, он считал, развиваются по естественным причинам - под влиянием пищи, климата, образа жизни. Однако сам механизм превращения одного вида в другой он дать не мог – эволюцией Иустин Евдокимович не занимался специально, так как был занят опровержением витализма и построением материалистической теории жизнедеятельности организма. Эйхвальд в двухтомном курсе зоологии писал, что от общего корня, то есть первичной слизи, зародившейся в первобытном океане, произошли постепенно все остальные виды, а «каждый последующий вид животных как бы рождается и развивается от предыдущего», однако он все равно был сторонником теории катастроф, поэтому эти катастрофы у него сочетались с представлением о постепенном развитии, хоть он и критиковал систему Кювье.

Особенно выделим Рулье, деятельность которого выпала на период Николая I, поэтому он не просто специально занимался вопросом эволюции, ему за эволюцию еще и приходилось бороться. Его книга «Жизнь животных по отношению к внешним условиям» была запрещена, и выпустили ее только после того, как исправили все взгляды Рулье, противоречащие господствующей идеологии. В 1852 году ему запретили выступать с публичными чтениями, неотступная травля в итоге привела его в 1858 году к гибели. Однако в 1854 году он создал научно-популярный журнал «Вестник естественных наук», успел объединить вокруг себя группу молодых ученых, из которых сформировалась школа зоологов-эволюционистов. Рулье не просто пытался найти доказательства эволюции, он хотел выяснить причины и закономерности изменчивости и наследственности, вскрыть движущие силы эволюции. В основе взглядов Рулье лежало убеждение, что ни одно явление не может определяться ни исключительно внешними условиями организма, ни исключительно внутренними закономерностями, а только их взаимодействием, он не только показал, что наследственность и изменчивость – это две стороны эволюции, но еще и указывал на соперничество между видами, исследовал его. Но каким бы близким ни было его учение к учению Дарвина, камнем преткновения этого времени была целесообразность в природе, а именно ее он не смог разбить с материалистических позиций в противовес всем идеалистическим взглядам на нее.

До Ч. Дарвина Патрик Мэттью предположил, что отбор – это тот механизм, с помощью которого осуществляется изменение видов в природе, так как он хорошо был знаком с искусственным отбором на практике. Но он тоже был подвержен теории катастроф Кювье и не осознавал значения своего открытия. Близко подошел и Нодэн, который считал, что в природе происходит также, как в селекционной практике, когда приплод из поколения в поколение сортируется в зависимости от того, в какую сторону человеку нужны изменения в организме животного. Но понять значение своих взглядов в теории эволюции он тоже не мог, да и тоже допускал существование вечной, таинственной силы, которая определяет место и функции каждого организма в природе – то есть придерживался теории конечных причин с ее предустановленной гармонией. Все эти деятели хоть и взаимодействовали с действительностью на практике – они исследовали живые организмы, их строение, физиологию, кто-то из них занимался геологией и палеонтологией, но они все еще были подвержены идеалистическим, идеологическим воззрениям, из-за чего из жизненных фактов получали совершенно неверные выводы. Они подходили к действительности с уже установленными концепциями, принципами. Они заранее были уверены в правильности теории конечных причин, заранее были уверены, что виды не эволюционируют, заранее придерживались теории катастроф и так далее. И поэтому все те факты, которые попадали им в руки, не анализировались ими объективно, беспристрастно, так, как они есть, а получали объяснение, состыкующееся с господствующими на тот момент взглядами. Как немецкие классические философы исходили не из жизни реальных людей, а из идей, за что они были раскритикованы Марксом, так и эти полуученые-философы исходили из идей, а не из наблюдений за развитием организмов.

Учение Дарвина по сути не просто учение – это связующее звено всех областей биологии, которые ранее существовали разрозненно и только теперь были объединены между собой в одну единую науку. Мы видим, как параллельно развиваясь, эти области постепенно пересекались между собой. Анатомия и физиология связывалась со сравнительной анатомией и физиологией – ученые с накоплением материала стали усматривать множественные переходы между организмами, признаки сходства между ними – так изучался филогенез. Результаты сравнительной анатомии позволяли проводить параллель при исследованиях в области палеонтологии. Тем временем развивалась эмбриология - и здесь тоже усматривалось сходство одних организмов с другими, было найдено, в какой очередности и по какой логике складывается зародыш. Тем временем изучается клетка, как она делится, как из двух клеток развивается весь зародыш – и так на основе ее изучения наука приходит к тому, что из клетки так когда-то и развились все те сложные организмы, которые мы знаем сейчас, наука смогла проследить и каким образом именно это произошло.

Биология – это прекрасный пример двух составляющих науки - исторической и логической, как и учение Дарвина – это наглядная иллюстрация двух сторон диалектического метода. Там он отразил и закономерности эволюционного развития видов, движущие силы эволюции, причины и механизмы преобразований (логическая сторона метода), так и историческое развитие органического мира (проявление выявленных логических законов).

Прекрасным примером применения биологических знаний в практической жизни является постепенное сначала сокращение, а затем и вовсе уничтожение заболеваемости и смертности от различных болезней.

Новое население городов 19 века вызвало рост спроса на продукты пивоварения, производства сыров, дубления кож. Эти процессы были созданы изначально чисто техническим путем и теоретически осмыслены не были, а потому менять в них было что-то опасно, так как это было чревато различными бедствиями.

Пастер, не находя химического объяснения тому, что хорошее пиво и уксус иногда по непонятным причинам портились, решил исследовать их с помощью микроскопа. Если процесс брожения шел нормально, то в микроскопе он видел маленькие клеточки дрожжей, которые в 1839 году уже исследовал Кеньяр дела Тур. В случае неправильного брожения – другие организмы, которые он тогда назвал вибрионами. Опыты с плесенями убедили его, что сами процессы ферментации должны вызываться живыми организмами, а не какими-либо химическими реакциями. Он проверял, могут ли микроорганизмы жить на воздухе и в среде, лишенной воздуха, в результате чего пришел к открытию пастеризации.

Интерес Пастера к органической стороне брожения привел его в столкновение с точкой зрения фон Либиха. Тот утверждал, что оно обусловливается особым химическим ферментом. Успех Пастера, который доказал, что путем устранения из воздуха невидимых глазу микробов можно бесконечно долго сохранять животные и растительные вещества, не допуская их гниения, отодвинул гипотезу Либиха на задний план, пока в 1897 году Бухнер не выделил случайно такой фермент из дрожжей. В итоге и Пастер, и Либих оказались правы: брожение вызывается ферментом, но этот фермент может быть произведен только живым организмом.

Новая промышленность Франции сильно зависела от снабжения шелком, но из-за таинственного заболевания шелкопряда над ней нависла угроза. В 1865 году после интенсивного исследования Пастер нашёл, что заболевание шелкопряда вызывалось каким-то организмом, жившим и развивавшимся внутри гусеницы, так он пришёл к мысли, что заболевания более крупных организмов (животных и человека) вызываются теми же самыми причинами – микроскопическими болезнетворными микробами.

Идея была не нова, Дженнер даже делал практический шаг для борьбы с оспой посредством прививки, но эти болезнетворные микробы были до сих пор не опознаны. Теперь потребность в раскрытии роли бактерий назрела. Германский врач Кох вслед за Дэваном изучал размножение бациллы сибирской язвы и изобрел способ получения чистой ее культуры методом, который он потом использовал для выделения возбудителей туберкулеза и холеры. Листер во Франции разработал технологию антисепсиса, которая сразу сократила смертность в больницах. Но чтобы в больницах этим начали пользоваться, Пастеру пришлось показать результаты иммунизации, сначала в отношении сибирской язвы у скота, а затем против бешенства у человека.

Так произошло основание научной медицины, так как раньше она не могла доказать свою власть над болезнями путем эффективного их предотвращения и излечения. Пока не было бактериологической теории, невозможно было понять, что происходит при острых инфекционных заболеваниях, и врачи были вынуждены предоставлять болезни идти своим чередом и даже бессознательно способствовали распространению. Наука остановила распространение тифа, случаи смертности от дифтерии. Люди научились контролировать холеру, чуму, малярию, за исключением, когда эти эпидемиологические болезни являлись результатом нищеты. Но все еще продолжали свирепствовать такие заболевания как рахит, диабет, онкология, болезни сердца, однако благодаря бактериологии медицина в своей практике начала опираться на научные позиции.

5. Развитие марксизма

Из изучения истории физики, химии, биологии мы уже видели, что каждой науке требуется накопленный материал для изучения, множество опытов и наблюдений, чтобы можно было проследить все связи и со временем собрать по кусочкам целостную картину, понять закономерности развития материи, причинность явлений. Но для изучения предыдущих областей не требовалось время на развитие той формы движения материи, которая является их объектом, скорее требовалось само развитие человеческого мышления, чтобы можно было теоретически осмыслить накопленный материал, предоставленный все развивающейся практической деятельностью общества (и само развитие этой практической деятельности). В случае же с марксизмом дело обстоит немного иначе – требовалось развитие именно объекта изучения, а вместе с тем и развитие человеческого мышления. Только после того, как все классовые общества были полностью развиты, и само общество предоставило материал для изучения, стал возможен его научный анализ.

Как мы уже увидели, в биологии долгое время господство принадлежало теории целесообразности природы. Казалось, что в природе установлена гармония – у организмов есть необходимые органы, которые помогают им в существовании в той среде, где они находятся, и каждый организм в иерархии находится в точности на своем месте. Но со временем оказывается – существует естественный отбор, и все знакомые нам виды – это результат того, что куча видов животных, представителей органического мира просто вымерло, так как не смогли приспособиться к изменившимся условиям. Это можно охарактеризовать как последствия природной стихийности. Но в области природы можно сказать и об общественной стихийности – когда люди еще не установили своего сознательного контроля над силами природы. Тогда не они подчинены человеческому обществу, а человеческое общество зависит от сил природы – и в этом человек тоже терпит множество последствий. Но если человек в какой-то степени установил контроль за природной стихийностью (искусственный отбор, селекция, гибридизация), смог подчинить себе силы природы – контроля в области общественных отношений человек пока не установил, что оказывается даже страшнее. Множество людей оказываются со сломанными судьбами – с нелюбимой работой, с ипотеками и долгами, кто-то оказывается на улице, кто-то кончает с собой, множество людей умирает от болезней, потому что ведут неправильный образ жизни, потому что на поддержание здоровья нужно все больше средств и так далее, множество людей умирает на войне. И все от того, что люди не знают, каким образом, по какой логике развивается то общество, в котором они живут.

Марксизм тоже не появился по мановению руки Маркса. Чтобы раскрыть историю марксизма, потребуется отдельное исследование, где будет раскрыто развитие отдельно каждой составной части марксизма, «прямо вытекающих из восхождения Маркса в «Немецкой идеологии»:

1. экономическая (источником которой является политэкономия А. Смита и Д. Рикардо);
2. политическая (источником которой является классовая теория Ф. Гизо и О. Тьерри);
3. мировоззренческая;
4. психологическая (источником как мировоззренческой, так и психологической составляющих является философский материализм Л. Фейербаха);
5. этнографическая (источником которой являются этнографические наработки Л. Моргана)» [6].

Так же, как отдельно происходило развитие эмбриологии, сравнительной анатомии и физиологии, цитологии, палеонтологии – также развивались и каждая из этих составных частей, приведенные Марксом в единство.

Например, в экономической составляющей в период перехода от феодализма к капитализму первым развился торговый капитал, так как он постоянно находится в обращении, его господство привело меркантилистов к поиску связей между хозяйственными явлениями на поверхности, то есть как раз-таки в обращении, оно было предметом их исследований, тогда как в качестве метода выступало описание наблюдаемых явлений, благодаря чему у будущих исследователей было уже накоплено некоторое количество формулировок ряда эмпирических закономерностей. Но наука начинается там, где от видимости вещей переходят к раскрытию их сущности, от описания явлений обращения было необходимо перейти к изучению производства. В 17 веке как раз капиталистическое производство из цеховой стадии своего развития переходит к мануфактурной в Англии. Развитие буржуазных отношений шло в ногу с развитием промышленности, появился первый пролетариат – наемные рабочие капиталистической мануфактуры. Однако Англия все еще оставалась аграрной страной. Наряду с капиталистическим сектором существовали феодальный, полуфеодальный. И пролетариат был скован старыми формами организации производства. В области познания общественных явлений было необходимо перейти к изучению фактов и поиску их внутренней связи. Вильям Петти первый, кто осознал, что сущность явления и само явление друг с другом не тождественны.

В первой работе «Трактат о налогах и сборах» Петти заложил основу политэкономии марксизма – определением стоимости товаров трудом. Он показывает, что естественная цена (то есть стоимость) товара определяется количеством труда, затраченным на производство и что она прямо пропорциональна производительности труда, затрачиваемого на добычу серебра. Влияние меркантилизма сказалось в том, что для Петти стоимость товара – это количество денег, которое в среднем за него получают. Но его уже в отличие от меркантилистов интересует закон, на основе которого за товар получают именно такое количество денег. В итоге Петти выводит, что не любой труд производит меновую стоимость, а только тот, который затрачивается на производство серебра (денег). Так что Петти хоть и не видел двойственности труда, но при этом проводил разделение на процесс производства стоимости и процесс производства потребительной стоимости.

Смит начал исследование не с возникновения простой формы стоимости, а сразу с возникновения всеобщей – то есть с денег. Эта его ошибка порождает все остальные. Но при этом процесс возникновения денег он изучает как объективный процесс, показывая, что это не результат соглашения и не чье-то изобретение, а результат разрозненных действий людей, независимо от других людей. Людям нужен был товар, который точно никто не отказался бы взять в обмен на их продукт труда. Массовый характер этой необходимости стихийно породил деньги. Но Смит сущности этого процесса так и не раскрывает, что он разделяет товарный мир на товары и деньги, а деньги противопоставляет остальным товарам как стоимость их потребительной стоимости. У Смита нет качественного различия между товарами и деньгами, отношением товара к товару, что приводит его к установлению тождественности между понятиями цена и стоимость. Петти видел стоимость, исключительно воплощенную в золоте и серебре, то есть под меновой стоимостью он понимал естественную цену. Смит же уравнивает товары и деньги и под естественной ценой понимает меновую стоимость. Но они оба определяют стоимость трудом, только для Смита стоимость определяется и тем трудом, который необходим для производства этого товара, и тем, который необходим для производства товара, на который тот будет обменен.

К моменту жизни Рикардо социальное положение рабочего изменилось, так как промышленная революция полностью отделила промышленность от сельского хозяйства и превратила рабочих в настоящих пролетариев, окончательно лишив их мелкой собственности, в отличие от мануфактурного периода. Крупное промышленное производство, кроме того, смогло вытеснить мелкое и в промышленности, и в сельском хозяйстве, завладев полностью общественным производством. Рикардо отличал потребительную стоимость и меновую стоимость, более того, он свел всякий труд к рабочему времени, какой бы конкретной формы он ни был, поэтому даже при том, что Рикардо не было открыто двойственности труда в товарах, тем не менее – он открыл путь к раскрытию его, так как если труд в своей конкретной форме стоимости не создает, то он должен быть абстрагирован от этой формы.

Но марксизм как наука не просто изучает внутренние закономерности капиталистического способа производства, как это пытались сделать Петти, Смит, Рикардо до Маркса, марксизм рассматривает капитализм как одну из ступеней общественного развития, то есть в связи с предыдущими общественно-экономическими формациями, факторы, которые привели к развитию капитализма, его развитие от зарождения и вплоть до его упадка и исходя из его закономерностей марксизм способен дать анализ переходного периода от капитализма к последующей общественно-экономической формации. Представители классической политэкономии видели в капитализме нечто естественное и раз навсегда данное. Необходимость рассматривать капитализм исторически показали социалисты-утописты, которые хоть и не смогли определить без научного анализа ни средств борьбы пролетариата за социализм, ни механизма осуществления переходного периода с его закономерностями, но они по крайней мере поставили вопрос о том, что рабочему движению эти знания требуются, так как без научной теории ни о какой действительно революционной практике речи идти и не могло, так что рабочее движение и коммунистическое развивались отдельно друг от друга.

Сен-Симон настаивал на том, что история общества должна изучаться как единый исторический процесс. Пусть пока он не может показать, чем обусловлены те или иные общественные явления, пока не видит причинности явлений, однако капитализм для него – это одна из стадий общественного развития. Фурье еще ближе, чем Сен-Симон приблизился к материалистическому пониманию истории. Движение истории человечества Фурье делит на фазы, а каждой фазе дает экономическую характеристику. У него еще нет ясного представления об экономических формациях и соответствующих им законов движения, но он уже указал на зависимость периодов истории от развития промышленности. Так проявлялись зачатки экономического анализа капиталистических условий в их историческом развитии, что было сделано в более совершенном виде Марксом.

Уже в биологии мы прослеживаем, насколько обширный материал должен был быть накоплен, чтобы человек наконец смог разобраться в законах, по которым развивается живая материя – и до сих этого неизученного материала великое множество. Так как объектом марксизма является общество, то охватить его необходимо со всех сторон.

Как мы видели, перед физикой ставились конкретные задачи – например, определение долготы для нужд мореплавания, перед химией тоже ставились задачи – например, производство искусственных красителей, перед биологией - вопросы сельского хозяйства или как это было с производством шелка в случае с Пастером. Каждое крупное открытие в истории науки подводит итог предшествующего развития той или иной области знания и одновременно открывает новый этап в ее изучении. Также происходит и с историческим материализмом. Марксом и Энгельсом был произведен анализ капиталистического способа производства, но изучить империализм они не могли, так как его переход к монополистической стадии начался в конце 19 века. До 1852 года Маркс еще не ставит вопроса о том, чем заменить буржуазную государственную машину, так как опыт еще не давал материала для постановки такого вопроса, тогда он мог только констатировать, что ее нужно разрушить. Вопрос был поставлен конкретнее только в 1871 году. Марксизм развивается в той же мере, как и другие науки, в единстве теории и практики. В руках Ленина материала было больше, чем в руках Маркса и Энгельса, если еще учесть, что сам опыт революции давал такой материал. В наших его еще больше, а соответственно, и наша теория значительно конкретнее. Глупо было бы думать, что марксизм нужен только для свершения революции и при коммунизме он не понадобится. Напротив, там наука развернется в полной мере. Просто перед ней будут стоять иные задачи, которые мы можем только смутно предполагать, а наука таким не занимается – догадки и фантазии больше относятся к философскому теоретизированию.

Заключение

Природа существует независимо от нашего сознания. Тем временем наши ощущения, восприятия передают нам информацию из окружающего нас мира с помощью рецепторного аппарата на наиболее периферическом рецепторно-эффекторном уровне, тогда как нейроны коры больших полушарий головного мозга анализируют эту информацию, создавая на её основе суждения, отражающие объективный мир. Наши знания объективны, так как они являются отражением объективного мира, но мы видели, как на основании наблюдения людьми выдвигались различные гипотезы, а гипотезы превращались в общепринятые теории, но только до возникновения новых данных на основе новых наблюдений и экспериментов. Это говорит о том, что наши знания никогда не могут быть завершенными, наука никогда не придёт к тому, чтобы абсолютно всё было познано, а человек со спокойной душой сказал бы: «Ну теперь мы точно знаем всё».

Истина – это отражение мира, но истина относительна, она дорабатывается, совершенствуется, и из суммы таких относительных истин и складывается абсолютная истина. Взять хотя бы наблюдение за тем, как на воздухе металлы ржавеют, а горючие вещества сжигаются. Наблюдения поставили вопрос, вопрос привёл к созданию флогистической теории на основе предположения, что все горючие вещества имеют субстанцию, которую они утрачивают при горении. Теория была разбита, а человеческое знание стало более конкретным, что дало возможность дальнейшему развитию химии. Истина – это исторически обусловленное движение действительности, потому и зависит от данного уровня развития производительных сил, измерительных инструментов, условий точности наблюдений. Откройте учебник по химии или физике, и вы увидите именно абсолютную истину. Как писал Ленин, пределы приближения наших знаний к абсолютной истине исторически условны, но само существование этой истины и то, что мы к ней приближаемся, безусловно.

Развитие науки – это не процесс заблуждения, а процесс познания. Посмотрите хотя бы на развитие теории стоимости. Всё началось с Петти, для которого трудом, производящим стоимость, является труд, занятый в добывающей промышленности, а стоимостью обладают только металлические деньги. Разве мог бы Маркс выработать наиболее совершенную теорию стоимости, не будь этого долгого пути развития от Петти до Рикардо? Нет, конечно, все они в конце концов заложили своим изучением этого вопроса основы теории стоимости Маркса. Ни одна теория не отметается, ни одна теория, даже ошибочная, ненужной не является, так как она указывает, что предположение было неверно, и искать ответ нужно в другом направлении.

Каждая наука – это ступенька в понимании человеком окружающего мира. Когда-то первобытный человек не понимал явления природы, но также он не осознавал и себя. Когда человек понимает как устроена природа он подчиняет себе ее, но он все еще не осознает себя - себя как человека и как члена общества, так как помимо этого понимания физических явлений, химический явлений, понимания органического мира, у него должно быть и понимание действительной психологии, политэкономии, истории, то есть всестороннего знания того, по каким законам развивается общество. Если человек охватывает все это – то ву-аля, он может подчинить себе и природу, и общество. Так же как мы научились применять, сообразовываться с законами природы, так же мы можем, понимая законы общественного развития, применять их, сообразовываться с ними.

Философия изначально занимала исторически промежуточное положение между наукой и религией, так как это было в целом мировоззрение древних. Поэтому она с одной стороны смогла слиться с религиозным мракобесием, а с другой существовали философы, пытающиеся разобраться в вопросах естествознания, объединенные под знаменем натурфилософии. Под относительностью истины мы понимаем то, что в рамках какого-то вопроса наши знания постепенно конкретизируются, дополняются, совершенствуются. Но если смотреть в рамках всего общественного развития – абсолютная истина античных естествоиспытателей и философов выросла в абсолютную истину сегодняшней науки, то есть она тоже в том числе относительна, однако наше познание мира крепче, оно более детализировано, но при этом детали объединены теорией, обнаруженными законами. «Идеализм, как система, выступает на историческую арену всегда в виде реакции на победу или на назревающую победу нового класса» [7, 70]. Так мы увидели, что изначально идеализм был вызван в философии реакцией господствующего класса на упадок их общественно-экономической формации, необходимостью его задержать. В дальнейшем идеализм поддерживался на протяжении всего феодализма. Буржуазия взяла философию на вооружение, так как ей было необходимо развитие естественных наук, без них невозможно было развитие производительных сил. Но диалектический материализм как сумма всех теоретических выводов из всех наук должен включать в себя представление человека о мире в целом – и о природе, и об обществе. Поэтому развить научный материализм до самоопределения физики, химии и биологии и как-то остановить, запретить развиваться историческому материализму (марксизму) было невозможно. Но можно было представить дело так, будто бы естественные науки (то бишь те, которые нужны господствующему классу) – это науки, а исторический материализм объявить философским безобидным течением, идеей, предложив обществу суррогат в виде социологии, которая на самом деле и представляет собой философию, неспособную объяснить мир таким, какой он есть («Разрыв с философией Гегеля произошел и здесь путем возврата к материалистической точке зрения. Это значит, что люди этого направления решились понимать действительный мир — природу и историю — таким, каким он сам дается всякому, кто подходит к нему без заранее заготовленных идеалистических выдумок; они решились без всякого сожаления отказаться от всякой идеалистической выдумки, которая не соответствует фактам, понятым в их собственной, а не в какой-то фантастической связи. И ничего более материализм вообще не означает. Отличие состояло лишь в том, что здесь впервые серьезно отнеслись к материалистическому мировоззрению, что оно было последовательно проведено — но крайней мере в основном — во всех решительно областях знания» [8]). Было выставлено, будто идеализм – это наука, а действительная наука была представлена как идеалистическая философия.

Так удачно сложилось, что марксизм как раз-таки и освобождался от философии самым последним из-за сложности своего предмета изучения, а в силу того, что само общество классово, то в области марксизма было больше всего влияния философии на него, больше всего реакционных течений и искажений – уже в биологии в сравнительном соотношении с физикой и химией мы видим этого больше, а в марксизме больше, нежели в биологии.

Из-за того, что идеалистическое рассмотрение мира появилось исторически в связи с возникновением классового общества, то и уничтожение идеализма неразрывно связано с разрешением насущных поставленных практических проблем марксистской науки. Как только люди полностью охватят мир – объединят в своем сознании научное понимание и природы, и общества, идеализм будет отныне невозможен. А значит, и философия будет убрана в пыльный шкаф истории, так как:

«Если схематику мира выводить не из головы, а при помощи головы из действительного мира, если принципы бытия выводить из того, что есть, – то для этого нам нужна не философия, а положительные знания о мире, и о том, что в нем происходит; то, что получается в результате такой работы, также не есть философия, а положительная наука» [9].

Литература и источники

1. Бернал, Д. Д. Наука в истории общества [Текст] / Пер. с англ. А. М. Вязьминой и др. ; Общая ред. Б. М. Кедрова, И. В. Кузнецова. — Москва : Изд-во иностр. лит., 1956. — 735 с.

2. Энгельс, Ф. Диалектика природы [Текст] / Ф. Энгельс ; Ин-т Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина при ЦК КПСС. — Москва : Госполитиздат, 1955. — XVIII, 328 с.

3. Кедров, Б. М. Химия [Текст] // Большая Советская Энциклопедия / гл. ред. С. И. Вавилов. - 2-е изд. - Москва : Большая Советская энциклопедия, 1949-1958, Т. 46. - 1957. - 672 с.

4. Штрубе, В. Пути развития химии : в двух томах [Текст] / В. Штрубе. — Москва : Мир, 1984, Т. 1. – 1984. – 239 с.

5. История биологии с древнейших времен до наших дней [Текст] / Ред. коллегия: Л. Я. Бляхер [и др.] ; [АН СССР. Ин-т истории естествознания и техники]. - Москва : Наука, 1972[Т. 1]: История биологии с древнейших времен до начала XX века / Авт. Е. Б. Бабский, Л. Я. Бляхер, П. П. Гайденков [и др.] ; Под ред. С. Р. Микулинского. - 1972. - 563 с.

6. Маммаев, Ш. С чего начать изучать диалектический метод? [Электронный ресурс]/ Маммаев Шахбан — Электрон. дан. — [Махачкала, 2023]. — Режим доступа: https://marxist.science/articles/how-to-study-dialectic-method, свободный. — Загл. с экрана.

7. История новой философии [Текст] / А. Варьяш. - Москва; Ленинград : Гос. изд-во, 1926.Т. 1 : Рационалистический идеализм и материализм. - 1926. - 341 с.

8. Маркс, К. К критике политической экономии [Текст] / С вступ. статьей Д. Рязанова ; С откликом Ф. Энгельса - 4-е изд. - Москва ; Ленинград : Гос. соц.-экон. изд-во, 1931. - 352 с.

9. Энгельс, Ф. Анти-Дюринг [Текст] : Переворот в науке, произведенный г. Евгением Дюрингом. — 5-е изд. — Москва ; Ленинград : Соцэкгиз, 1931. — 440 с.