Историография и источники исследования буржуазного переворота в СССР. Часть 2

Буржуазная историография контрреволюции в СССР

История мартовского переворота 1953 г. получила широкое освещение в работах буржуазных и ревизионистских авторов, рассматривавших данное событие в контексте жизни и деятельности выдающегося деятеля пролетарского государства И. В. Сталина. Это уточнение уже подразумевает, что буржуазия и ревизионисты всех сортов не могли углублённо подойти к изучению произошедшей контрреволюции. Это обусловлено двумя причинами:

1) применение буржуазными и ревизионистскими исследователями идеалистической методологии, которая объективно не могла дать полное и достаточно точное представление о характере и причинах контрреволюции;

2) классовые интересы (в данном случае — буржуазные) авторов, действовавших сознательно или бессознательно в угоду буржуазии, незаинтересованной в исследовании подлинной сути мартовских событий 1953 г.

Анализ настоящей темы представляет собой важную задачу для сегодняшних марксистов, изучающих историю СССР и желающих разобраться в столь важном для мировой истории событии.

Буржуазные исследователи, специализирующиеся на истории СССР, не могли пройти мимо контрреволюции 1953 г. Однако их внимание в основном было сосредоточено на обстоятельствах последних дней жизни Сталина. Начавшийся при ещё умиравшем Иосифе Виссарионовиче передел власти буржуазные авторы сводили исключительно к отдельным личностям, не рассматривая вопрос с позиции классовой борьбы.

Первый автор, представляющий интерес, является приверженцем либеральных взглядов, критически-негативно относящийся к И.В. Сталину. Это всемирно известный Олег Витальевич Хлевнюк, один из крупнейших буржуазных историков, специализирующийся на сталинском времени, под руководством которого были изданы сборники документов, различные исследования и так далее.

Монументальный труд О. В. Хлевнюка, составленный им в соавторстве с Йорамом Горлицким «Холодный мир: Сталин и завершение сталинской диктатуры» написана в типично либеральном духе, сразу позволяющим понять классовую позицию авторов. Любопытно отметить, что слог книги несколько эмоционален. Хлевнюк и Горлицкий неоднократно позволяют себе резкие пассажи в адрес Сталина. «Стареющий мнительный тиран», «Одинокий человек, жаждавший общения» [8] – подобным полна работа. При этом нужно сказать, что Хлевнюк часто в ходе своего исследования опирается на мемуары, в том числе Н. С. Хрущёва.

Хлевнюк целиком отводит разыгравшуюся после смерти Сталина борьбу между функционерами КПСС в личностные рамки, отмечая, однако, что будто бы «деспотизм» Сталина вынудил остальных деятелей партии к созданию «коллективного руководства» [9]. Эта точка зрения и отличает Хлевнюка от других авторов.

Хлевнюк уделяет пристальное внимание болезни Сталина, обстоятельствам его смерти. Он считает, что созданная Сталиным «атмосфера страха и недоверия» помешали вовремя оказать ему помощь. В остальном же, коротко скажем, Хлевнюк считал случившиеся после кончины Иосифа Виссарионовича события началом новой системы власти, которая была «выстроена по принципу многочисленных противовесов, призванных обезопасить сталинских наследников от появления нового тирана» [10]. Хлевнюк упоминает совместное заседание пленума, но опять же сводит такое важное событие к простой смене или передачи власти от одних рук к другим:

«Потом появились члены уже образованного руководства - старого Бюро Президиума ЦК плюс Молотов и Микоян. Все мероприятие заняло только 40 минут --- с 20 часов до 20 часов 40 минут. Заранее согласованные верхушкой решения, как обычно, были послушно утверждены. Фактор умирающего Сталина нейтрализовали просто и даже изящно. Лишив Сталина руководящих постов председателя правительства и секретаря ЦК, его формально включили в состав нового Президиума ЦК. Отныне политическая судьба Сталина и полное освобождение его соратников из-под власти тирана были предрешены окончательно, чтобы не случилось с его физическим существованием» [11].

Таким образом, либеральные взгляды Олега Хлевнюк заставляют его резко отрицательно относиться к И. В. Сталину, рассматривая этого человека исключительно в духе сочинений, посвящённых личности «кровожадного диктатора», «хитроумного гения».

Не менее важной представляется работа Николая Ивановича Капченко «Политическая биография Сталина», где автор последовательно рассматривает жизнь и деятельность И. В. Сталина, опираясь на широкий круг источников.

Н. И. Капченко – малоизвестный по сравнению с Хлевнюком буржуазный историк, специалист по внешнеполитическим вопросам. Несмотря на его многолетний опыт исследований и чрезвычайно глубокий интерес к истории СССР, Капченко достаточно редко упоминается в списках работ других буржуазных учёных, специализирующихся на советской истории.

Скажем коротко, что автор, исходя из его слов, предпринял попытку проследить формирование и развитие личности Сталина, чтобы, как он считает, глубже понять его дальнейшую жизнь, действия и тому подобное. Читая труд Капченко, можно отметить, что Николай Иванович пытается сохранить нейтрально-объективный стиль изложения, используя разные источники и сведения. Он не считает Сталина «кровожадным диктатором», как это делает Хлевнюк, а скорее предпочитает сочетать сразу два подхода, т.е. где-то подвергая Сталина критике, а где-то воздавая ему должное за успехи и достижения. Он пишет:

«Я не пытаюсь рассматривать политическую биографию Сталина как уникальное в своем роде сочетание триумфа и трагедии. В конце концов даже в жизни самого простого человека бывают звездные часы триумфа, как и периоды, отмеченные трагедией. Политическая деятельность столь сложной и противоречивой фигуры, какой был Сталин, не умещается в, казалось бы, привычные рамки добра и зла, отделенные друг от друга четкой и ясно различимой гранью. И эпоха, в которую он жил, и сама личность, давшая название целой эпохе, не поддаются однозначному определению. В прокрустово ложе добро и зло часто втискиваются вместе, и грани между ними бывают нередко весьма подвижными и изменчивыми. Здесь нужны более емкие, более масштабные исторические критерии, требуются не черный и белый цвета, а вся палитра красок, чтобы более или менее объективно обрисовать Сталина и его политические деяния. Здесь нужна не просто объективность, а объективность особого рода, граничащая со способностью понять и объяснить необъяснимое. Не погрешив при этом против правды жизни. Задача трудная и даже в некотором смысле почти невыполнимая» [12].

Таким образом, перед нами предстаёт работа, внешне сохраняющая объективно-безразличный характер, однако необходимо подчеркнуть, что Капченко, подобно своим коллегам, которых мы рассматривали выше, использует буржуазный метод исследования. Это закономерно приводит его к неспособности увидеть за теми или иными историческими событиями их подлинное содержание. Особенно заметен такой идеализм при анализе Капченко политики индустриализации и коллективизации, а также репрессий. Подмечая в них как положительные, так и негативные моменты, он, как нормальный буржуазный учёный, забывает заметить в них классовое содержание, понять это содержание и особенности развития борьбы. Отсюда выходит, что Капченко даёт неверную оценку троцкистским, бухаринским, зиновьевским и прочим контрреволюционным группировкам, классово враждебных пролетарскому авангарду партии.

Перейдём к сути. Мартовские события рассматриваются автором, как и всеми буржуазными исследователями, в связи с последними днями жизни Сталина. Любопытно заметить, что Капченко больше других учёных уделяет внимание XIX съезду партии, анализируя его в теоретическом и экономическом аспектах, т.е. непосредственно те вопросы, которые поднимались на этом съезде. Там же он подвергает критике некоторые положения Сталина из работы «Экономические проблемы социализма в СССР». В частности, например, он утверждает следующее:

«Можно сказать, что Сталин с традиционных, уже явно устаревших позиций подходил к оценке столь важной проблемы, как неизбежность войн между капиталистическими странами. Над ним довлел груз прежних ленинских концепций, которые уже никак не умещались в прокрустово ложе реальностей новой эпохи. Сталин же продолжал настаивать на том, что борьба капиталистических стран за рынки и желание утопить своих конкурентов оказались практически сильнее, чем противоречия между лагерем капитализма и лагерем социализма» [13].

Здесь наглядно видно, что Капченко, не владея марксистским методом, не имея глубокого представления о ленинской теории империализма, подвергает критике слова Сталина, основываясь на картине сегодняшнего дня, когда последняя крупная империалистическая война прошла 75 лет назад.

Переходим дальше. Капченко посвящает смерти Сталина отдельную главу, где сразу сообщает читателю, что не имеет достаточных данных по этому вопросу и поэтому он пишет:

«Удивительное, на первый взгляд, совпадение - не только жизнь Сталина как государственного и политического деятеля, но и сама его смерть представляют для исторической науки определенную загадку. Здесь историки постоянно ломают себе голову, чтобы доискаться до истины, но она остается пока вне поля их полного познания. В заключительном разделе я не ставлю себе задачу разгадать эту загадку - это явно мне не по силам. Мне остается лишь полагаться на здравый смысл и логику, а также на имеющиеся материалы. На мой взгляд, одинаково возможны оба варианта - умерщвление и естественная смерть от болезни» [14].

Как мы видим, Капченко, аналогично предыдущим авторам, слишком заостряет внимание на обстоятельствах смерти Иосифа Виссарионовича, в очередной раз пытаясь «разгадать его уход». Этому вопросу посвящена практически вся заключительная глава. Наша организация неоднократно в этой связи подчёркивала, что сама кончина Сталина, а именно то, в каких условиях она произошла – не имеет особого значения при анализе тех процессов, которые объективно шли в стране и привели к буржуазной контрреволюции.

Автор в самом конце, завершая книгу, коротко говорит о произошедших после смерти Сталина событиях. Упомянув то самое совместное заседание, он делает следующий вывод:

«Воспользовавшись болезнью Сталина, “старая гвардия” на время консолидировалась и восстановила свое положение в руководстве страной, оттеснив молодые кадры. Сразу же были нарушены сталинские “заветы”: в “узкое руководство”, вопреки ясному желанию Сталина, был включен Молотов. Это придавало большую легитимность в глазах общественности новой конструкции власти. С этой же целью 5 марта был созван беспрецедентный единовременный форум - совместное заседание Пленума ЦК КПСС, Президиума Совета Министров и Верховного Совета СССР. Оно началось в Кремле в 20.00 и продолжалось сорок минут. Не дождавшись кончины Сталина в 21.50, еще живого вождя “единодушно и единогласно” сняли со всех постов, оставив лишь в составе Президиума ЦК» [15].

Находясь в рамках буржуазной методологии, Капченко не видит в произошедшей «борьбе за власть» осуществлённую правотроцкистскими группами буржуазную контрреволюцию.

Подводя заключение, можно сказать, что Н. И. Капченко представляет собой тот тип буржуазного историка, пытающегося казаться объективным в своих оценках, добросовестно выполняющего свою работу, но тем не менее остающегося в рамках идеалистических представлений, буржуазной методологии, которые не дают ему возможности увидеть содержание изучаемых событий и процессов.

Капченко придерживается мнения, что контрреволюция произошла 1991 году, называя распад СССР событием, приведшим к «установлению власти криминального капитала». Он пишет:

«Захвативший в свои руки власть класс и не думал о каком-либо длительном процессе первоначального накопления капитала в своих руках. Он просто жульническим, открыто воровским способом (посредством незаконной по многим параметрам с правовой точки зрения приватизации) присвоил себе львиную долю общенационального достояния. Это скорее был финальный грабеж, а не мифическое первоначальное накопление капитала. И Марксова концепция притянута сюда зауши: как говорится, в огороде бузина, а в Киеве дядька» [16].

Мы видим, что Капченко определяет дату свершения контрреволюции 1991 годом, но дать объяснение тому, как произошло это событие, в чём заключаются его предпосылки и откуда в СССР появились такие люди, «присвоившие себе львиную долю общенационального достояния», он не в состоянии.

Следующим в нашем списке является Пихоя Рудольф Германович – достаточно известный широким кругам любителям истории человек, бывший в 90-х годах главным государственным архивистом. Интересно заметить, что Пихоя никогда не являлся специалистом по истории СССР. Он работал на кафедре досоветского периода, занимаясь главным образом изучением древнерусской книжной культуры. Его деятельность, связанная с советской историей, начинается в 90-х годах, когда он занял должность председателя Комитета по делам архивов при Совете министров РСФСР. Это означает, что Пихоя трудился под начальством знаменитого идеолога Перестройки А. Н. Яковлева, возглавившего в октябре 1988 г. комиссию Политбюро ЦК по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями 30-х и 40-х годов.

В своей работе «Советский союз: история власти 1945-1991», Пихоя утверждает, что реальная власть и полномочия в стране концентрировались в руках не партии, а узких кругов высшей элиты, которая, по мнению автора, определяла политический курс государства. Он пишет:

«Важнейшие кадровые изменения — от определения круга «наследников Сталина» в марте 1953 г. до отставки Н. С. Хрущева в октябре 1964 г.— предопределялись самым узким кругом государственных лидеров, лишь затем закреплялись постановлениями Политбюро, Пленумов ЦК КПСС, Президиума Верховного Совета СССР, Совета Министров СССР. Старая советская шутка, что власть в СССР сосредоточена внутри Садового кольца и то, что хорошо для его жителей, хорошо для всей страны, была не такой уж безосновательной. Власть в послевоенном СССР распределялась среди высшего управленческого звена страны, прежде всего между руководителями четырёх главных ведомств: Старой площади — аппарата ЦК КПСС, Кремля — Совмина СССР, Лубянки — КГБ СССР и «Арбатского военного округа» — Министерства обороны СССР» [17].

Как мы видим, точка зрения Рудольфа Германовича строится на типичной для буржуазного исследователя манере приписывать всю полноту власти в обществе нескольким группам людей, или даже одному человеку, тогда как марксизм утверждает, что исторические личности всегда являются выразителями интересов тех или иных классов. Пихоя оказался близок к истине, говоря об отсутствии у всей партии (в данном случае речь идёт о низовых, подчиненных верхам организациях) реальных рычагов влияния, но он не смог по объективным причинам добраться до сути проблемы. Нужно было подчеркнуть, что власть сосредотачивалась не в руках отдельно взятых лиц (как это пишет автор), а принадлежала целиком всему господствующему классу буржуазии после мартовской контрреволюции 1953 г.

В случае с СССР можно сказать, что руководившие страной после смерти Сталина партийные деятели объективно выражали стремления финансовой олигархии ЦК КПСС и даже по материальному положению являлись её частью.

Буржуазные учёные упускают из своего внимания тот факт, что на XIX съезде произошло разукрупнение министерств, направленное на деконцентрацию власти в руках отдельных чиновников. Это резко противоречило интересам буржуазии, которая после осуществившейся контрреволюции приняла немедленное решение об отмене этих планов. Пихоя, как и Хлевнюк, пишет о создании после съезда специального «Бюро» Президиума ЦК КПСС. На сегодняшний день можно сказать, что никаких доказательств тому нет. В действительности данное бюро включало в себя руководство контрреволюционной оппозиции. Это Л. П. Берия, Н. А. Булганин, К. Е. Ворошилов, Л. М. Каганович, Г. М. Маленков, М. Г. Первухин, М. З. Сабуров, Н. С. Хрущев. Проблема с пресловутым Бюро имеет для нас особенное значение, так как именно оно стало центром контрреволюционных сил, осуществивших в марте 1953 г. ряд важнейших мероприятий. Отметим коротко, что решения, принятые Бюро на совместном заседании 5 марта, являлись по своей сути незаконными и беспрецедентными в истории Советского союза. В протоколе ясно сказано:

«В связи с тяжелой болезнью товарища Сталина, которая влечет за собой более или менее длительное неучастие его в руководящей деятельности, считать на время отсутствия товарища Сталина важнейшей задачей партии и правительства — обеспечение бесперебойного и правильного руководства всей жизнью страны, что в свою очередь требует величайшей сплоченности руководства, недопущения какого-либо разброда и паники, с тем чтобы таким образом безусловно обеспечить успешное проведение в жизнь выработанной нашей партией и правительством политики как во внутренних делах нашей страны, так и в международных делах. Исходя из этого и в целях недопущения каких-либо перебоев по руководству деятельностью государственных и партийных органов, Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза, Совет Министров Союза ССР и Президиум Верховного Совета СССР признают необходимым теперь же осуществить ряд мероприятий по организации партийного и государственного руководства» [18].

В статье, выпущенной нашей организацией («О буржуазной контрреволюции в СССР») упоминаются меры, в частности объединение МГБ и МВД в единое министерство внутренних дел СССР и назначение на должность главы Л. П. Берию. Такими полномочиями данное «бюро» не располагало. Эти вопросы находились исключительно в компетенции высшего органа диктатуры пролетариата – Верховного Совета.

Пихоя же сводит такое важное событие к простой рокировке и смене кадров, мол, что «роль «старой партийной гвардии» в сталинском окружении явно сходила на убыль».

При этом историк верно замечает, что руководящий состав партии (пролетарский авангард) заметно ослаб после войны:

«В Президиуме ЦК оказалось много новых людей. Такое расширение состава объективно ослабляло позиции той руководящей группировки в партии, которая сложилась после войны» [19].

Однако Пихоя не может, руководствуясь буржуазной методологией, переступить за её узкие рамки. Он не видит во всей перестановке кадров объективно идущую классовую борьбу. Соотношение же классовых сил после окончания войны сложилось, как известно, в пользу контрреволюции в лице правотроцкистских элементов. К февралю 1951 г. соотношение влияния буржуазных контрреволюционеров (в лице Л. П. Берии, Г. М. Маленкова и Н. А. Булганина) и пролетарских революционеров (в лице И. В. Сталина) в руководящем составе правительства (Президиума и Бюро Президиума Совета Министров СССР) было уравновешено (см. «О буржуазной контрреволюции в СССР»).

Пихоя в своей статье «Как разваливалась социалистическая экономика СССР (Об одной из причин распада страны)» утверждает, что предпосылки развала Советского союза были заложены в 70-е годы и прочно связывал их с социально-экономическими мероприятиями советского руководства. Ссылаясь на Постановления ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 12 июня 1981 г. «О мерах по увеличению производства товаров первой необходимости в 1981-1985 годах и более полному удовлетворению спроса населения на эти товары» и Постановление ЦК КПСС, Совмина СССР от 14.01.1982 №29 «О мерах по дальнейшему развитию торговли и улучшению торгового обслуживания населения в одиннадцатой пятилетке», он пишет следующее:

«В подготовленном нами документе открыто не говорилось о том, что нужна частная собственность, но высказывалась идея наряду с государственной собственностью начать развитие кооперативной собственности, что уже было серьезной попыткой размыть государственную собственность как единственную форму владения ресурсами в стране» [20].

И Рудольф Германович вслед за этим делает вывод:

«Анализ документов Госплана – этого нервного узла советской экономики – позволяет сделать вывод, что к первой половине 80-х гг. в СССР уже не было никакой командно-административной системы в управлении экономики, была скорее планово-распределительная, или распределительно-согласовательная система организации экономики, при которой сталкивались интересы государства и ведомств, а за ведомствами – крупнейших предприятий-монополистов. Госплану же отводилась роль согласовательно-уговаривающего посредника между субъектами экономической деятельности» [21].

Историк, как видно отсюда, чётко разграничивает так называемые ведомства и государственные предприятия, утверждая на основании этого, что в СССР уже сформировались зачатки частной собственности и были подготовлены предпосылки будущей приватизации. Эти замечания демонстрируют непонимание историком сущности государственно-монополистического капитализма, который был в СССР, приобретя после мартовской контрреволюции 1953 г. буржуазный характер. В заключении своей статьи, историк утверждает:

«Люди из номенклатуры – хозяйственной, государственной, партийной – утратили зависимость от своего хозяина – аппарата ЦК. Прежняя идеология коммунизма с её отрицанием частной собственности рухнула, погибала внутри своей цитадели – аппарата партии. Уход из номенклатуры перестал быть трагедией, как было раньше. Наоборот. Должность председателя совета банков, акционера завода, владельца издательства была соблазнительнее работы зав. отделом обкома.

Новая собственность манила. Она требовала правовой защиты. Нечаянным образом эти устремления совпали с желанием большинства граждан страны иметь своё, избавиться от диктата коммунистической власти. Исторический круг замкнулся. Политический строй, отрицавший собственность, рухнул. Среди его могильщиков оказался тот «новый класс», номенклатура, которая благополучно превращалась в старый и хорошо известный – в класс капиталистов» [22].

И вновь, как и у остальных буржуазных историков, у Пихои практически вся вина в распаде СССР сваливается на пресловутую партийную номенклатуру, которая в его представлении является обычной прослойкой карьеристов и подхалимов, желавших урвать побольше. Отсутствие классового подхода не даёт буржуазным специалистам увидеть за существованием такой бюрократической касты закономерное явление, обусловленное наличием в СССР (на всем протяжении его существования) буржуазной системы управления. Отсюда выходит, что невесть откуда взявшиеся номенклатурщики развалили страну и поделили её богатства, захотев жить хорошей жизнью. В истории не бывает самопроизвольных процессов, и это хорошо известно всем, кто изучает её. Некоторые буржуазные учёные, конечно, говорят о том, что в СССР развивались товарно-денежные отношения после смерти Сталина, принимались решения, противоречащие теории строительства социализма, однако сделать из хотя бы этих фактов какие-либо дальнейшие выводы они не в состоянии.

Таким образом, подводя итоги, можно сказать, что буржуазная историография мартовской контрреволюции в СССР характеризуется идеалистическим подходом к анализу событий послевоенного времени, отсутствием классового анализа произошедших событий – отсюда многочисленные спекуляции и непонимания относительно причин распада СССР, резкой смены курса страны после смерти Сталина и так далее. Буржуазная историография по естественным причинам не в состоянии дать полное и глубинное представление о произошедшей контрреволюции, однако заслугой её является ввод обширного круга источников в научный оборот, которые дают возможность марксистам сформулировать верное, материалистическое понимание буржуазной контрреволюции в Советском союзе.

Продолжение следует…
Примечания будут указаны в следующей части.