Прибыль вместо прогресса: кризис науки в России

Содержание

• Введение
• 1. Современный научный труд и современная наука
• 2. Два удара по российской науке: 1990-е и 2010-е годы
• 3. Как спасти российскую науку?

Введение

В условиях капитализма наука превращается не только в производительную силу, но и в специфическое производственное отношение, подчинённое логике прибыли. В частности, российская наука лишь иллюстрирует это отношение:бесконечные реформы, бюрократизм, формализм, псевдонаука.

В этой ситуации учёные могут сопротивляться и считать себя, в силу специфики своего труда, «сливками общества» — наподобие булгаковского профессора Преображенского. И жизнь будет постоянно опровергать эту иллюзию, показывая их действительное место в общественном производстве. Художественно их слабость перед «сильными мира сего» мы видели в «Оппенгеймере» (2023) Кристофера Нолана, но лучше будет дать научное понимание того, кто такой учёный сегодня.

Чтобы решить эту проблему, давайте разберёмся с тем, что есть современный научный труд.

1. Современный научный труд и современная наука

«Время одиночек в науке миновало», — эта крылатая фраза как нельзя лучше описывает характер современного научного труда. Священный ореол вокруг учёного, образ если не одинокого, то явно уединённого добытчика истины и борца с природой, миновали окончательно во второй половине XX века. Сейчас мы видим перед собой картину более прозаичную: перед нами — широко разветвлённая сеть разделения труда в науке, где физик одного направления подчас не понимает, о чём говорит его коллега другого профиля. Об учёных разных наук и говорить не приходится.

Здание науки стало столь сложным, что науковедческие исследования становятся актуальными. Ещё на заре разделения труда в науке гениальное предвидение о науковедении как новой науки дал забытый ныне советский марксист Иван Боричевский (1886–1941). Обыкновенно заслугу в создании науковедения отдают английскому физику-социалисту Джону Берналу, ссылаясь на его труды 1930-х годов, но мы требуем восстановления исторической справедливости, указывая, что именно Боричевский указал перспективность науковедения, введя этот термин в научный оборот.

«Объединение науки — необходимая предпосылка будущего общества, общества, организованного на началах науки. Объединение науки невозможно без самопознания науки. И пусть настоящее неблагосклонно к нашей науке: науковедению принадлежит будущее.» (И. Боричевский. Науковедение как точная наука)

Но с чего начать современное марксистское исследование науки? Для начала вспомним теоретический багаж, который собрал марксизм относительно науки на сегодняшний день.

Каждый школьник от марксизма знает, что наука — это производительная сила общества, и мы не собираемся спорить. Что это значит на практике, в истории человечества? Это означает, что научная мысль получает конкретное, массовое и долговечное применение в промышленной практике человека. Уже на первых порах эпохи промышленности в Англии видна реализация механики Ньютона, электричества Фарадея и цикла Карно. Отправляясь на пару веков вперед, мы попадаем в 1948 год, когда был изобретен транзистор (появление которого немыслимо без фундаментальных полупроводниковых исследований 1920–30-х годов), открыв путь развитию информатики и оптоэлектронных информационных систем (неотъемлемая часть современного производства). В 1960-е годы на основе фундаментальных разработок по квантовой электронике создали генераторы на лазерно-мазерном принципе. Наконец, фундаментальные исследования по полупроводниковым гетероструктурам и интегральным схемам позволили создать современные информационные технологии. Словом, на каждом этапе развития науки мы видим новый уровень подчинения человеком природы. Неслучайно мы отметили важность полупроводниковых гетероструктур: по удачному выражению физика Лео Эсаки, они представляют собой первый кристалл, созданный человеком (man made crystal) и управляемый им.

Итак, эмпирическая проверка подтверждает положение марксизма относительно науки как производительной силы. Она же подтверждает и другую истину, согласно которой наука есть постоянно развивающаяся система знаний о материальном мире, состояние которой отражает развитие материального производства.

Но мы хотим сделать шаг вперед и задаться вопросом — можно ли назвать науку производственным отношением?

Ведь что мы имеем в реальности? Есть широко разветвленная сеть научного образования, где постоянная подготовка учёных кадров поставлена на конвейер. Научные работники получают заработную плату, то есть также продают капиталистам свою способность заниматься умственным трудом. Значит, научный работник в определенный момент жизни вступает в независящие от него отношения, чтобы заниматься наукой. Для простоты назовем производственные отношения в науке «академией» (или академической наукой, так как почти вся научная работа проходит в её рамках) в широком смысле слова.

Отправляясь от научной характеристики научного труда как исходной точки, мы раскроем, как основное противоречие капитализма проявляется в науке и как сегодня отчуждается научный труд.

Научный труд — это творческий труд. Его результатом являются знания (имеющие сугубо потребительную стоимость). Невозможно поставить его на такой же конвейер, как, скажем, производство деталей для машин:

«Результаты научных исследовании не поддаются традиционным формам оценки. Усилия работников сферы материального производства, например, могут довольно легко получить количественную оценку в виде продолжительности рабочего времени, объёма произведенной продукции, её стоимости. Ни натуральные, ни стоимостные показатели неприемлемы для оценки научного труда. Они могут выполнять лишь вспомогательную роль.» (Н. В. Расков. Государственно-монополистический капитализм. Л.: Издательство Ленинградского университета, 1974. – С. 7).

Среди обывателей бытует мнение, дескать, научный труд — это цепочка «эврик», провидений, случайностей. На самом же деле за всяким мало-мальским открытием в науке следуют недели, месяцы и годы напряжённой работы мысли. «Счастливый миг, приносящий решение задачи, — это по большей части час жатвы тех плодов, которые взошли в результате всего предшествующего труда» (С. Рубинштейн. Основы общей психологии. Том 2. М.: Педагогика, 1989. – С. 57). Плюс ко всему, знания и открытия делаются лишь однажды, их невозможно повторить.

Из этого с необходимостью следует вывод — научный труд не может быть полностью механизирован, создание открытий нельзя поставить на поток, невозможно гарантировать какой-либо результат, ибо истина практики выше наших теорий и гипотез. Даже условное разделение науки на фундаментальную и прикладную обосновано лишь тем, что нам неизвестно точное время, которое отделяет фундаментальное открытие от практического применения. По сути же дела, вся наука — прикладная. Например, Кип Торн обнаружил явление гравитационных волн в 2015 году, через ~100 лет после возникновения Общей Теории Относительности, которая заявила о существовании таких волн. Из недавних примеров можно привести исследования в области микроэлектроники:

«Простите, ещё вчера, скажем, моя лаборатория вела чисто фундаментальные исследования квантовых точек, а сегодня на основе этих разработок появился принципиально новый и чрезвычайно перспективный тип полупроводникового лазера, востребованный экономикой. А завтра мы снова будем заниматься чисто базовыми фундаментальными исследованиями по ансамблю квантовых точек.» (Ж. Алферов. Власть без мозгов. Отделение науки от государства)

Итак, по самому своему естеству научный труд чужд капитализму, и в романтической теории он не может ему подчиниться. Но реальность жестока, и рост прибыли научных издательств говорит об обратном — капиталисты сумели превратить и такую форму труда в прибыльную, воспроизводимую, измеряемую, количественную. Отсюда возникает конфликт живого труда мысли и академической науки, в которую входит большинство сегодняшних научных работников.

Нет, речь даже не о том, что наука используется не во благо людей, а часто во имя их уничтожения. Мы говорим о системе академической науки и издательском бизнесе, о механизме, по которому работает современная наука.

Буржуазную академию можно упрощённо описать следующим образом. В современной академии продукт, производимый мозгом учёных — научная статья (в которой содержится знание). Чем больше статей пишется учёным в год, тем лучше. Если они публикуются в авторитетных журналах (например, Lancet в медицинских науках), то ещё лучше. Авторитет учёного в академии определяется тем, в каких журналах он публикует свои статьи (которые индексируется в базах Scopus или Web of Science) и как часто ссылаются на его статьи другие авторы. Для формализации этих процессов вводят разные наукометрические показатели, наиболее известным из которых является индекс Хирша.

Кроме этого, государства активно спонсируют науку и предлагают различные контрактные и грантовые системы со всеми бюрократическими сложностями, разнящимися от страны к стране. Но в основном за учёного говорят его наукометрические цифры, его публикационная активность.

Как же на этой модели зарабатывают издательства? Очень просто. Учёный платит издателю (скажем, Elsevier — гиганту в мире издательств) деньги за публикацию, рецензирование и прочие процедуры. Сама публикация ещё не гарантирована, если мы не говорим о «хищнических журналах», которые публикуют за деньги любую статью. Читатель платит издателю за доступ к данной научной статье.

Ни читатель, ни учёный не получают ни копейки в этой игре. При этом, если читатель напрямую обратится к учёному, скажем, за PDF-файлом научной статьи, тот зачастую отправит её совершенно бесплатно. Это может подтвердить любой человек, связанный с наукой. Учитывая, что рынок научных издательств сформировался в 1970-е годы, экономический закон империализма (концентрация и централизация производства) быстро приспособил к себе и этих игроков. На сегодняшний день большинство научных публикаций принадлежит таким компаниям, как Elsevier, Springer Nature, Wiley, Taylor & Francis и the American Chemical Society. В таких условиях издатели спокойно ставят монопольные цены на статьи, получая сверхприбыль.

Отправив статью на рассмотрение издателю, ученый де-факто перестаёт владеть ею. Издатели, не участвующие в процессе создания знания, просто-напросто присваивают себе продукт труда учёного. Конечно, учёный может иметь авторитет в своей среде как производитель знаний, но они ему на деле не принадлежат. Отчуждение труда ученого налицо. Усиливается оно тем, что зачастую, если вы работаете не в передовых центрах и лабораториях, вы никогда не увидите практическое применение вашим изысканиям, и ваши публикации останутся «в столе». Отсюда вопрос: а зачем тогда заниматься наукой? Ни благосостояния, ни материализации своего труда.

Кончается ли на этом уродование творческого характера науки? Нет!

Поскольку публикационная активность стала мерилом научной деятельности, учёные начинают активно заниматься тем, что мы назовем научным формализмом. Цель — как можно больше публикаций в авторитетных журналах. Цель оправдывает средства, и научный формализм включает в себя:

1. Написание компилятивных статей (review papers, обзорные статьи). На эти статьи общего характера удобно ссылаться другим учёным, то есть заведомо известно, что цитирований у этих публикаций будет много. Индекс Хирша взлетает до небес. [Это покажется абсурдным, но в буржуазной академии даже на самый очевидный тезис вроде «небо голубое» иногда приходится находить нужный «источник», на который нужно сослаться. Подобным источником могут выступать компилятивные статьи].
2. Добавление своего имени в ряды соавторов. Проще говоря, сговор.
3. Идеологическое вмешательство в научное исследование. Данный вопрос раскрыл А. Варьяш (1928), в современной академии идеология в науке выражается, например, в подтасовке результатов эксперимента для успешной публикации в журнал. Ведь отрицательные результаты менее интересны!
4. Недоступность исходных данных (так называемые зомби-испытания) опубликованного исследования.

Если бы всё отчуждение научного труда сводилось к тому, что мне не принадлежит написанный мною же материал, то ладно. Но если мы видим перед собой ещё и такую картину, где учёный должен заниматься не производством знания, а гнаться за наукометрическими показателями ради наукометрических показателей, то встаёт вопрос: а когда заниматься наукой? Не забудем ещё о бюрократической волоките при подаче заявлений на получение грантов…

Заметим, что сама наукометрия не является чем-то априори плохим. Например, в последние годы разработаны более точные системы оценки труда ученого. На лекции от 14 ноября 2025 года профессор Шазим Мемон (Назарбаев Университет, Астана) представил композитный индекс эффективности как метод оценки научных исследований, содержащей 16 показателей для косвенной оценки производительности труда ученого. Исследование дало более точное представление о наиболее сильных ученых (топ 1%) Казахстана, но метод может быть применён к любой стране при наличии достаточного объема данных.

Дело в том, что в обществе частной собственности, где на первый план выставлена прибыль, наукометрия превращается в инструмент насаждения формализма. Формализм — это не случайность и не причина кризиса науки, а его следствие. Он системно порождается самой организацией научного труда при капитализме. Грантовые системы требуют постоянного выполнения KPI, переводя исследование в режим бесконечной отчётности. Коммерческие издательства стимулируют поток публикаций ради оборота, а избыток кадров на рынке научного труда вынуждает исследователей конкурировать между собой, и эта конкуренция неизбежно поощряет имитацию научной активности.

Кроме научного формализма, второй проблемой является неравенство в науке. Дело в том, что заниматься настоящей наукой, о которой мы имеем традиционное представление, приходится «избранным», небольшой горстке учёных, работающих в наиболее развитых научных учреждениях наиболее развитых стран. Мировое научное разделение труда следует империалистическому разделению производства. Получается, что одним — исследование элементарных частиц в ЦЕРН с щедрым финансированием, большинству — неактуальные исследования по остальным направлениям и печатание никому не нужных статей.

Стоит заметить, что учёные сами по себе до обморока любят спорить между собой и доказывать свою правоту коллегам, — такова природа науки и её людей, так и должно быть. В условиях же, где не всем учёным доступна реальная наука, среди них возникает нешуточный антагонизм по отношению друг к другу. Обеим сторонам кажется, что ученые «центра» свободны, и единственная задача заключается в том, чтобы переехать из провинции (России) в центр (Штаты, Западная Европа, Китай), и научная жизнь наладится.

Не совсем так. В тех немногих центрах реальной науки, где бюрократизм и формализм сведены к минимуму, учёный не свободен. На первый план выходят уже не искусственные и уродливые формы подчинения научного труда, а «чистое» противоречие капитализма — стремление к бесконечному росту прибыли. Дело в том, что возможности современной науки позволяют создать изобилие для всего человечества в небольшие сроки, но вот что происходит на деле: внедрение науки производит избыточную прибавочную стоимость, вызывая обесценение основного капитала. Внедрение науки упирается в потолок капитализма.

Не человек ставит задачи перед наукой и управляет ей, а капитал. Если капиталу выгодно производить электронику для самовозрастания, то научные исследования будут идти в этом русле. Что же касается лечения рака, обеспечения людей чистым воздухом и водой, борьбы за экологию, — то тут наука находит своё место лишь в публикациях, но не на практике. Здесь внедрение научных результатов крайне замедленно. О том, как научные разработки не внедряются в нашу жизнь, мы писали здесь.

А о том, что имеющим научные способности гуманитариям подсовывают буржуазные псевдонауки об обществе, и говорить не приходится.

Итак, даже, казалось бы, свободный от бюрократии и наукометрического ада учёный, в сущности, не работает на общество и на себя. Мы имеем перед собой такую картину всемирного разделения научного труда, где:

1. ведущие учёные, живущие в преимущественно подчиняющих империалистических странах, находятся на прямой службе капитала, а не человека и проблем народного хозяйства;
2. большинство учёных, живущих в преимущественно подчинённых империалистических странах, вынуждено заниматься формальной работой, а до настоящей науки редко не доходит. Они подчиняются принципу буржуазной академии «publish or perish» (публикуйся или исчезни).

Таково общее состояние современной академии.

2. Два удара по российской науке: 1990-е и 2010-е годы

Современная российская наука знает два удара, от которых она до сих пор не может оправиться: это развал СССР и реформа РАН 2013 года.

Здесь мы лишь вскользь отметим (ибо это не является основной темой статьи), что «бомбу под российскую науку» заложила еще советская мелкая буржуазия, начиная с середины 1950-х годов. Каким образом?

В общественных науках контрреволюционеры напрямую снижали качество исследований и авторитет марксизма, превращая его в религию и выхолащивая революционный смысл. Из действенной науки об обществе, способную помогать революции, мы получили кабинетных и остепенённых «учёных», о которых Маркс сказал бы: «я не марксист».

В естественно-технических науках контрреволюционная политика косвенно влияла на застой в науке. Мелкая буржуазия, проводя недальновидные решения в политике, то же самое совершает и в организации науки. Так, в 1960-е годы уже было ясно, что за развитием компьютерной техники — будущее. Но стимулировали ли брежневцы развитие отечественной электроники? Не совсем, вернее, половинчато. С одной стороны, открывались советские ответы американской электронной промышленности — город Зеленоград, предприятия «Интеграл» и «Планар» и так далее. Но в это же самое время при участии президента АН СССР М. В. Келдыша происходит копирование американской серии IBM-360 в промышленности, науке и образовании. К слову, уже через 20 лет, в 1988 году, в космос взлетит «Буран», работавший на архитектуре IBM…

Половинчатая политика советской буржуазии постепенно привела к тому, что во главе научно-технической революции стали американцы, а разработки отечественных ученых не получали должного внедрения, что снижало авторитет советской науки среди самих советских ученых.

Таким образом, глубокие корни нашего отставания в науке лежат ещё в той эпохе. Но давайте от этих ползучих и постепенных мероприятий по уничтожению науки перейдём к «шоковой терапии», случившейся с ней относительно недавно.

В 1990-е годы в связи с реставрацией частнохозяйственного капитализма началась деиндустриализация России. Кроме того, что это ослабляет пролетариат, это ослабляет науку. Наука потому и является производительной силой, что обслуживает и улучшает промышленность. Индустрия — это заказчик научных исследований, блестящим примером заказчика исследований сегодня является микроэлектроника.

Когда же промышленности нет, результаты научных исследований становятся невостребованными экономикой и обществом. Нет промышленности — нет науки. Нет наукоемкого производства (электроника) — нет современнейшей науки. В такой ситуации кратное увеличение финансирования не поможет, — это будет вливание денег в проекты, которые не найдут своего применения.

В этот же период экономика и политика российской буржуазии становится в зависимость от западной буржуазии. Первый этап этого подчинения (деиндустриализация) в науке выражен в массовой утечке мозгов, в оттоке квалифицированных кадров, преимущественно в американские институты. Нобелевские лауреаты по физике Алексей Абрикосов, Алексей Екимов и Константин Новоселов, математик Израиль Гельфанд, — примеры можно перечислять бесконечно. Отток кадров в 90-е — не причина современного кризиса, а следствие всеобщего кризиса страны.

Второй этап подчинения российской науки западному империализму – это реформа РАН 2013 года. Мы не будем говорить о переходе к Болонской системе, ибо она в большей степени касается образовательной сферы.

Как реформа ударила по науке? Дело в том, что вышеописанная система научного труда возникла на Западе и постепенно захватила весь мир. 2013 год и реформа РАН ознаменованы как фактический переход к западной системе. Политика мелкой буржуазии в области науки стала отражением политики «эффективных менеджеров» в целом.

Российская Академия Наук изначально не была похожей на свои западные аналоги. С момента создания (1724) она «…должна была во многом отличаться от западноевропейских образцов. В то время как иностранные Академии в основном были только местом, где подводились итоги научной работы, выполнявшейся в университетах, частных кабинетах и лабораториях, Петербургская академия сама должна была стать главным источником науки в России» (Большая Советская Энциклопедия, 2-издание. Выделение наше).

Это позволило Академии с самого своего существования стать централизующим органом научной мысли, что удачно совпало с планами коммунистов. АН СССР была в прямом ведении Советского правительства, она была связана с конкретными проблемами народного хозяйства по всем фронтам. В управлении АН были многочисленные институты. [Мы не стали говорить о растущем научном формализме в СССР (где можно было ничего не делать, просиживая штаны в НИИ ближе к концу застоя), ибо это материал для отдельного исследования по истории науки, да и самой этой модели науки сегодня де-факто нет. В Китае, например, значительная доля исследований приходится на промышленные предприятия]. Наука в университетах же развивалась за счёт хозяйственных договоров с промышленностью, в то время как фундаментальные разработки велись в системе АН СССР.

Научные институты, бывшие в ведении РАН, перешли в управление федерального агентства по науке. Был поставлен акцент на увеличении наукометрических показателей. На западный манер науку отдали университетам, а не централизованной Академии. На западный манер во главу угла поставили наукометрические показатели. На западный манер Академия превращена в закрытый клуб учёных.

Академик-антикоммунист Павел Минакир отмечал, что РАН никогда не смотрела на слепые наукометрические показатели (вот у нас столько-то статей в столько-таких журналах), работая практически по всем фронтам и пользуясь большим авторитетом в мире науки. Но невзирая на протесты крупнейших учёных («Клуб 1 июля»), невзирая на обращение Нобелевских лауреатов, реформа была претворена в жизнь.

«В краткосрочной перспективе, реформа достигла своей поставленной цели: За последние десять лет в российской науке наблюдается существенный рост публикационной активности. Согласно данным международных баз Scopus и Web of Science, начиная с 2013 года, количество научных работ, опубликованных авторами с российской аффилиацией, последовательно увеличивалось. Этот рост был во многом обусловлен административными и институциональными мерами, направленными на стимулирование научных публикаций.» (Тенденции в развитии российской науки: публикационная активность и вызовы)

Но если мы помним, что наука — это марафон, а не спринт, то в долгосрочной перспективе получится печальный вывод. Перестроив Академию Наук на западный манер, мы не стали более цивилизованными и эффективными. Кто управляет ведущими научными журналами? Западные монополии. В таком случае, обогащение кого предусматривает реформа РАН, делающая акцент на публикационную активность в ведущих журналах? Западных монополий!

Ситуация не изменилась кардинально после 2022 года, и реформа в сущности не была пересмотрена.

Вспыхнули все проблемы, о которых мы писали выше. Научный формализм, низкие заработные платы ученых, бумажная волокита, антагонизм провинциальной науки и науки центра, низкие стипендии аспирантов и прочее, — словом, закон современной буржуазной академии получил свою новую иллюстрацию на российской земле.

И тот, кто вступает в российскую науку сегодня, должен помнить, кто изуродовал здание научной работы в нашей стране. Это сделала «наша» буржуазия. Не западные агенты, не лень российских ученых, а именно правящий класс.

3. Как спасти российскую науку?

Мы популярно изложили логику современного кризиса науки, дав ряд иллюстративных примеров и статистических данных. Используя это знание, в следующих материалах мы будем бить по российской пропаганде, показывая, что же стоит за громогласными новостями о наших прорывах в науке, что мы чуть ли не впереди планеты всей. Уложить весь этот материал в рамках одной статьи невозможно.

Как можно было понять из нашего анализа научного труда, ученые по характеру своего труда (умственного) являются интеллигенцией, которая может быть как пролетарской, так и буржуазной.

Их положение целиком зависит от того, какой класс находится у власти. 30 лет частнособственнической России показали, что буржуазия не может дать ученым всего простора деятельности, какого они заслуживают. Выше мы отмечали, каких усилий стоит одно открытие. Научный труд чужд обществу частной собственности. Сколько учёных занималось бы исключительно научной работой, если бы не нужда зарабатывать деньги, порожденная частной собственностью!

Итак, на вопрос «кто виноват?» мы уже ответили. Но что делать?

Можно вспомнить слова писателя Викентия Вересаева, которые он говорил о врачах:

«Мы должны объединиться и бороться; конечно, это так. Но кто “мы”? Врачи? Мы можем, разумеется, стараться улучшить положение своей корпорации, усовершенствовать взаимопомощь, и другое в таком роде. Но борьба, борьба широкая и коренная, невозможна, если на знамени стоит голый грош. Наше положение тяжело… Да, выход в другом. Этот единственный выход — в сознании, что мы — лишь небольшая часть одного громадного, неразъединимого целого, что исключительно лишь в судьбе и успехах этого целого мы можем видеть и свою личную судьбу и успех.» (В. Вересаев. Записки врача).

Точно так же, учёные могут и должны создавать свои профсоюзы, могут бороться за науку, могут объездить всю страну с научно-популярными лекциями для масс. Это очень даже хорошо и необходимо, наконец, это благородно!

Но вся эта отвлечённая, кажущаяся независимой борьба не приведёт к возрождению отечественной науки. Жизнь Жореса Алферова есть наиболее яркое тому подтверждение:

«Он, со всем своим громадным научным и общественным авторитетом, не смог в корне побороть деградацию экономики и науки. Он, нобелевский лауреат и всемирно известный ученый, должен был биться годами с бюрократией, чтобы открыть университет. А сколько времени заняла бы эта борьба, веди её менее авторитетный и известный ученый?» (Жорес Алферов как общественный деятель)

Ученые остаются небольшой частью громадного целого — пролетариата. Это своё положение им и нужно осознать, как в свое время сделал великий физиолог, ученик Дарвина Климент Тимирязев.

Единственный выход учёному заниматься реальной наукой — это бороться за диктатуру пролетариата, которая заинтересована в обеспечении нормальной работы учёного. Лишь в успехах пролетариата учёный обретет подлинную свободу. Лишь при диктатуре пролетариата он будет заниматься исключительно относящейся к науке работой.