18.02.2023 | время чтения: ≈ 1 ч. 20 мин. | просмотров: 1203

Из истории левого движения

Рубрика: Политика
Обложка

Содержание

1. Введение

В сегодняшней России растёт число лиц, называющих себя левыми. Часть этих лиц причисляет себя к анархистам, часть — к коммунистам, часть — к социал-демократам, часть — к феминисткам. Этот список можно продолжать ещё очень долго, но имидж всех этих многочисленных левых движений и организаций на текущий момент максимально плох. При этом не только ментальная уравновешенность этих лиц вызывает у нас серьёзные вопросы. Вопросы вызывают, в первую очередь, их теория и практика, которые они смело называют прогрессивными и, не гнушаясь критики, поднимают на знамя. В данный исторический момент, когда наиболее остро стоит вопрос организации коммунистической партии [1], наибольшую тревогу вызывают те левые, что заявляют о своей принадлежности к марксизму, вроде «Союза марксистов», опыт которого, например, показал, что эта организация является безликим сборищем оппортунистических элементов [2][3], которые потому и не учатся на своих ошибках, а лишь активно раскалываются по причине собственной мелкобуржуазной психологии [4].

В этих исторических условиях коммунистам нужно не просто декларировать свою противоположность всем этим антимарксистским организациям и союзам, прикрывающимся при этом красной маской, но и показать исторический опыт левого движения, ибо сегодня подавляющее большинство, кто намеренно, кто по незнанию, но причисляет коммунистов к левому движению, тогда как история совершенно опровергает подобную позицию.

Цель этой статьи как раз заключается в том, чтобы дать последовательное материалистическое представление о левых и поднять ряд эпизодов из их многовековой истории.

2. Происхождение термина

Итак, для начала стоило бы прояснить вопрос возникновения понятий «левый» и «правый».

Кто такие левые и правые? Деление на левых и правых берёт начало во времена Великой французской буржуазной революции XVIII века, когда в Законодательном собрании по левую сторону сидели представители Якобинского клуба, сторонники радикальных буржуазно-демократических преобразований, которые установили бы буржуазную республику, а по правую – сторонники конституционной монархии, фактически, представители реакционно-консервативных сил, не только жаждущих сохранить как можно больше феодальных пережитков, но и стремящихся силой возвратить общество к эпохе расцвета феодализма, втиснув его в рамки ещё более махровых общественных отношений. Сообразно этим политическим программам оформилось и представление о левых и правых, как о непримиримых врагах в области теории и практики: левые стали представляться некоей прогрессивной общественной силой, уничтожающей всё архаичное на своём пути, а правые, напротив, силой консервативной, поскольку их программа-минимум сводилась к сохранению статус-кво, и даже реакционной, ибо, как было уже выше написано, в перспективе желали они явно не сохранения текущего положения дел, а решительного отката к эпохе цветущего феодализма с наиболее варварским и церковно-мракобесным подавлением человеческой личности.

Однако подобное представление, как будет показано далее, не является научным и марксистским, поскольку отрывает определение движения от его классовой основы и характера. Рассматривая по ходу работы эволюцию левого движения, мы проследим, как противоречия в нём, в конечном счёте, привели к его перерождению в опаснейший тормоз общественного прогресса и закреплению подлинно революционной, подлинно прогрессивной роли лишь за одним движением – движением пролетариата и революционных демократов современности, т.е. за коммунистическим движением.

3. Левые в период буржуазно-демократической революции

Левое движение зародилось в эпоху победы капитализма в Европе и на известной ступени своего развития играло крайне прогрессивную роль.

Важно однако заметить, что ни понятие «правый», ни понятие «левый» в контексте буржуазной революции не отражают действительное социальное положение: в условиях буржуазной или буржуазно-демократической революции левым может быть и воинствующий юрист-адвокат из третьего сословия, в классовом отношении занимающий позицию мелкого буржуа, и небогатый крестьянин-единоличник, давимый полной бесправностью и грабительскими повинностями в пользу феодальных землевладельцев и абсолютистского государства, активно втягивающийся при этом в капиталистические отношения, что приближает его по положению к тому же мелкому буржуа.

Но, кроме того, левым в условиях революционного подъёма буржуазной революции может быть и крестьянин-батрак, по общественному положению приближающийся к сельскому пролетарию. Также не стоит забывать о части средней промышленной буржуазии, производящей товары массового потребления и крайне скованной в своей инициативе цеховыми и торговыми ограничениями, и которая ввиду этого обнаруживала себя сторонницей революционных преобразований. Немаловажную поддержку левым в странах на этапе домонополистического капитализма оказывал мануфактурный рабочий, являющийся представителем зарождающегося пролетариата. Правыми же являлись не только феодалы, но и многие представители крупной буржуазии.

Но то были общие слова, своего рода подведение итогов в начале, а теперь же рассмотрим левое движение во всей его конкретике на примере Великой французской революции, проследим то, как были сделаны вышеизложенные выводы.

Как уже было сказано, левыми называли членов Якобинского клуба, заседавших в Национальном собрании по левую сторону. Якобинцы, как, собственно, и левые сами по себе, были крайне разношёрстной партией, что очень легко можно было доказать огромным количеством фракций внутри Клуба, которые всеми правдами и неправдами тянули на себя одеяло: монтаньяры, жирондисты, эбертисты, дантонисты и т.п. – все они по сути являлись представителями различных подклассов класса капиталистов.

3.1. Подклассы буржуазии и их роль

Так как мы говорим с вами о революции буржуазно-демократической по своему характеру, что оставляет открытым вопрос о гегемонии того или иного класса в ней (например, в Февральской б.-д. революции гегемоном был уже пролетариат), нужно рассмотреть, собственно, положение самой буржуазии накануне революции.

Буржуазия – это крайне неоднородный класс, и эта неоднородность обуславливала в эпоху буржуазно-демократических революций различную политическую позицию тех или иных буржуа.

Класс буржуа делится на множество подклассов как в зависимости от размера капитала, так и в зависимости от места этого подкласса в системе общественного производства (хотя размер капитала с этим неразрывно связан). Так, относительно Франции конца XVIII века можно выделить следующие подклассы буржуазии:

а) крупная торгово-промышленная буржуазия
б) средняя промышленная буржуазия
в) мелкая буржуазия

а. Крупная торгово-промышленная буржуазия

Крупная торговая буржуазия по своему положению находилась почти на вершине всего общественного здания французского общества при старом порядке (как называли королевскую дореволюционную Францию). Торговый капитал активно давал взаймы королевскому двору и придворному дворянству, этому вовлечённому в товарно-денежные отношения слою феодальной аристократии, занимающей посты в государстве и потому независимой от своих поместий как от источников существования – источником их существования были денежные средства из государственной казны, взятки, торговля должностями и титулами и т.д.

Несмотря на большие доходы, расточительность этих месье не знала никаких пределов, из-за чего они нередко обращались к богатейшим буржуа за займом. Уничтожение дворянских привилегий означало бы для крупного капитала лишение его главного заёмщика средств к существованию и соответственно средств к выплате займов.

Кроме того, крупный торговый капитал был главным скупщиком сельскохозяйственной продукции феодальных поместий придворного дворянства. Как уже было сказано, придворное дворянство жило не за счёт феодальной земельной ренты, а за счёт выплат из казны. Таким образом, им было куда-либо девать натуральный продукт, получаемый с крестьянского оброка. Ведение хозяйства в имениях придворного дворянина и осуществление сеньориальных прав перекладывалось на администратора, с которого требовалось только в указанный срок отдавать необходимую денежную сумму господину. Администраторы стремились выжать как можно больше продукта из крестьянина посредством оброка, чтобы впоследствии продать его гильдиям хлеботорговцев, которые задёшево скупали хлеб, пользуясь особыми привилегиями, и сбывали мелким торговцам по монопольно высоким ценам. С другой стороны, мы имеем крупный промышленный капитал, зависимый нередко от заказов королевского двора или феодальной аристократии. Сюда, например, относились мануфактуры, занимавшиеся производством предметов роскоши.

Процесс развития капиталистического способа производства означал значительное сращивание интересов верхних слоёв буржуазии (финансовых, торгово-промышленных) с элементами «старого порядка», с феодальным государством.

Таким образом, крупная торгово-промышленная буржуазия оказывалась в положении, при котором она не может играть в революции никакой роли, кроме как реакционно-консервативной. Новые эксплуататоры неизбежно приходили в соглашение со старыми. В политическом отношении крупная буржуазия уверенно занимала позицию правых: конституционалистов (т.е. сторонников конституционной монархии) и прочих.

б. Средняя промышленная буржуазия

Средняя промышленная буржуазия чувствовала себя не так хорошо: её душили привилегии цехов и торговых гильдий, стесняла нехватка рабочих рук, мучила жажда новых рынков сбыта. Политической платформой средней буржуазии стала фракция жирондистов в Якобинском клубе. Недаром жирондисты стали известны своей идеей «экспорта революции» — фактически она выражала стремления промышленного капитала к захвату новых рынков.

При этом жирондисты были непоследовательными, либеральными защитниками революции. Либерализм был свойственен той части средней и крупной буржуазии Франции, которой нужен хоть какой-то прогресс и базовые конституционные права, но фактически он есть вывернутые наизнанку буржуазный консерватизм и черносотенство, ибо, как только пролетариат развёртывает свою освободительную борьбу от ига капитала, либерал звереет и теряет всякое отличие от самого крайнего сторонника полицейского террора.

В условиях буржуазной революции либерал сильнее феодальной реакции боится революционного движения крестьянства и пролетариата, его силы и размаха, и при любом решительном шаге со стороны революционного движения либеральная буржуазия приходит в неистовый ужас и стремится к примирению с силами реакции, отбрасываясь тем самым в лагерь контрреволюции.

Средняя буржуазия и представляющие её жирондисты не могли играть подлинно революционную роль, ибо уже тогда начали обнажаться противоречия между капиталистами и рабочими, зажглась искра пролетарского движения: рабочие начинали осознавать, что их интересы отличны от интересов фабрикантов, начинали бороться за свои собственные права. По этой причине средняя буржуазия была заинтересована в сильной государственной власти – только она была способна в будущем защитить фабрикантов от рабочего движения.

Жирондисты же были своего рода оппортунистами своего времени, предателями Якобинского клуба, готовыми пойти на сговор с феодальной аристократией ради подавления рабочего движения.

в. Мелкая буржуазия

Мелкая буржуазия, в отличие от крупной, не сращивалась с феодальным государством, а напротив, была подавляема им. Государство облагало представителей мелкой буржуазии непомерными налогами, давило конкуренцией со стороны поддерживаемых им мануфактур. Мелких торговцев теснили привилегированные гильдии, обирали цеха.

Именно мелкие буржуа, мелкобуржуазные революционные демократы, составили ядро левого движения. Мелкая буржуазия во Франции была многочисленна, угнетена и бесправна. Тогда она, как это ей подобает, взбесилась и в революционном угаре за несколько лет подняла на воздух всю ту общественную надстройку, что феодализм выстраивал на протяжении веков. Нельзя не назвать и известную мелкобуржуазную фракцию в рамках Якобинского клуба – монтаньяров, видным представителем которой был Марат.

На деле, конечно, мелкая буржуазия имела гораздо большее число фракций и школ, просто ввиду особенностей своего материального положения и связанной с ним психологии, основанной на личном корыстном интересе. Жизнь мелкого буржуа построена по принципу «хочешь жить – умей вертеться», всю свою жизнь он занимается обмером, мелочными происками и подлыми проделками, а всё ради того, чтобы ни в чём себе не отказывать. Типичный портрет мелкого буржуа, мещанина, можно отыскать в пьесах Александра Островского или в творчестве Мамина-Сибиряка, нередко затрагивающих образ жизни русского купечества. Мещанский эгоизм, стремление связать интересы движения со своими личными – вот и весь принцип такого революционера: цель, которую он преследует в революции – урвать себе побольше да побыстрее. Естественно, что единства в движении мелких буржуа быть не может, а каждый проходимец будет пытаться объявить себя мессией и основателем новой «революционной» школы. Отсюда и фракционизм — существенная черта, говорящая о мелкобуржуазности.

При этом именно мелкая буржуазия была самым многочисленным классом в период Великой французской революции, ибо Франция была преимущественно мелкокрестьянской страной, в которой около 90% населения работали на земле.

Крестьянство ещё в большей степени было заинтересовано в буржуазно-демократических преобразованиях: крестьянство всем ходом своего исторического развития вступало в капиталистические отношения, шло к ним, оставаясь при этом в положении, когда оно угнетаемо феодалами-землевладельцами и абсолютистским государством. Это обстоятельство особенно побуждало его к революционной борьбе.

Уже до освобождения от феодальных повинностей крестьянство как класс было неоднородным: шло активное расслоение крестьянства и концентрация средств производства в руках сельской буржуазии (кулачества).

Крестьянство, давимое ярмом феодальных повинностей, обслуживало своим трудом огромный аппарат коррумпированного феодального государства, именно на его плечи легла эта тяжкая ноша. Ликвидация феодальных отношений была первым интересом всех слоёв крестьянства: мелкие и средние крестьяне хотели освобождения от повинностей, богатые хотели права на владение землёй, ликвидацию оброка и формирование свободного рынка труда на селе. Это обстоятельство предопределило колоссальный размах крестьянского движения в ходе революции.

Мелкобуржуазные революционные демократы эпохи Великой французской революции были прогрессивной силой, борющейся с гнётом феодально-абсолютистской тирании. Но всё же они были силой мелкобуржуазной, что сыграет свою отрицательную роль, о чём будет сказано позже.

3.2. Общедемократический фронт

Если вы пожелаете ознакомиться с библиографическим списком данной работы, то вы непременно встретитесь с работами по истории Великой французской революции. В них вам может попасться термин «общедемократический фронт», который фактически употреблялся как синоним «левого движения», что не вполне верно. Левое движение – это ярко выраженное буржуазное и даже мелкобуржуазное движение, частью которого пролетариат никогда не был. Пролетариат даже на этапе мануфактурного капитализма не входил в левое движение, а примыкал к нему в силу сходства интересов (об этом будет сказано чуть позже). По мере же дальнейшего развития буржуазно-демократической революции проявлялись коренные противоречия между левыми и пролетариями, которые и привели к краху этого союза. Поэтому правильно называть общедемократическим фронтом союз левых (мелкой и средней буржуазии) и пролетариата.

Общедемократический фронт левых (мелкой и средней буржуазии) и зарождающегося пролетариата был возможен в эпоху Великой французской революции благодаря тому, что интересы этих классов и подклассов на тот исторический момент сходились в точке борьбы с феодальными пережитками в области общественных отношений и политико-юридической надстройки.

3.3. Пролетариат и левые

Так какую роль играл пролетариат в Великой французской революции?

Как уже было сказано, зарождавшийся рабочий класс был союзником левых в общедемократическом фронте. При этом неразвитость капитализма и рабочего класса, соответственно, не позволяли рабочим перехватить руководство революцией. Рабочие-пролетарии были неорганизованы, малочисленны, заражены массой буржуазных и мелкобуржуазных предрассудков, но несмотря на это, рабочее движение играло немаловажную роль в проведении буржуазно-демократических преобразований. Национальный конвент был, по выражению Ленина, «диктатурой общественных низов пролетариата и мелкой буржуазии в Великой французской революции» [5].

Пролетариат той эпохи не имел своей организации, своей партии и не мог выступать как независимая политическая сила, что препятствовало превращению буржуазно-демократической революции в пролетарскую.

В связи с этим ему приходилось идти на сделку с левыми, этими пронырливыми мелкобуржуазными плутами, которые представляли собой самых рьяных защитников «свободы, равенства и братства», а на деле готовы были продать их за милую душу. У рабочего класса того времени не было другого выбора, кроме как примкнуть к более прогрессивным на тот момент левым, образовать с ними общедемократический фронт. Пролетариат был слишком неразвит, дезорганизован, слишком несознателен, чтобы выступать на политической арене самостоятельно. Для пролетариата не было другой возможности бороться за свои права, кроме как примкнуть к левому движению. Или феодальная тирания, или буржуазно-демократическая республика – вопрос стоял так.

Однако история показала, что левые не были в состоянии закрепить те буржуазно-демократические свершения, которые они сами и завоевали, как и не были способны защитить революцию от сил реакции. Мелкая буржуазия слишком раздроблена, разобщена, слишком эгоистична и недисциплинированна, чтобы быть способной, а главное заинтересованной в дальнейшем развитии революции. Мелкий буржуа никогда не поведёт буржуазно-демократическую революцию вперёд к революции пролетарской, ибо боится её как огня и не видит дальше собственного носа: как только мелкая буржуазия добилась основной своей цели в буржуазно-демократической революции, а именно снесла ветхие феодальные институты, она останавливается, чтобы после «такого напряжения сил» перевести дух, и тут же начинает грызться друг с другом с удвоенной силой.

В результате буржуазно-демократическая революция оказывается беззащитной и начинается наступление сил реакции. Нападение это, с одной стороны, ведёт временно побеждённая старая феодальная аристократия, а с другой – средняя и крупная буржуазия. В такой обстановке мелкие буржуа оказываются неспособны удержать власть, они пугаются, мечутся, идут на сговор с силами реакции. В такой неразберихе ни о какой уверенной защите демократических приобретений не может быть и речи, и тогда они оказываются размозжены под пятой объединённых сил реакции, к которым, в конечном счёте, примыкает существенная доля самой мелкой буржуазии.

Мелкобуржуазная демократия уничтожается, ей на место приходит новый, более умеренный государственный строй, действующий в интересах верхних, наиболее крупных слоёв буржуазии. Главными проигравшими в результате становятся наёмные рабочие, которые лишаются завоеванных в революцию демократических прав и свобод.

Несмотря на своё крайне незрелое состояние пролетариат чисто на практике обнаруживал, что левые, эта «прогрессивная» мелкая буржуазия не заинтересована в защите демократических прав и свобод пролетариата, что она скорее пойдет на соглашение с силами реакции, чем будет оборонять приобретения революции, что мелкой буржуазии нужно вовсе не «равенство и братство», а свобода эксплуатации рабочего класса, что буржуазия в целом свергла феодальный гнёт, чтобы на его место поставить гнёт капиталистический.

Пролетариат оказывался предан мелкой буржуазией, оказывался предан левыми, а общедемократический фронт разваливался под собственными противоречиями, «диктатура общественных низов пролетариата и мелкой буржуазии» сходила на нет и происходил откат на ступень или несколько ступеней назад, к умеренной буржуазной республике или буржуазной монархии.

Результатом всякой буржуазно-демократической революции без гегемонии пролетариата является диктатура буржуазии, враждебная рабочим.

«Это показал общий ход революций, в которых бывали краткосрочные диктатуры трудящихся, поддержанные временно деревней, но не бывало упроченной власти трудящихся; всё в короткое время скатывалось назад. Скатывалось назад именно потому, что крестьяне, трудящиеся, мелкие хозяйчики своей политики иметь не могут и после ряда колебаний им приходится идти назад. Так было и в Великую французскую революцию, так было в меньшем масштабе и во всех революциях», — говорил Ленин на Всероссийском съезде транспортных рабочих [5].

Энгельс в своей работе «Об историческом материализме» писал об этом явлении так: «Оригинальное явление: во всех трёх великих буржуазных революциях боевой армией являются крестьяне. И именно крестьяне являются тем классом, который после завоёванной победы неизбежно разоряется в результате экономических последствий этой победы… А между тем исключительно благодаря вмешательству этого йоменри и плебейского элемента городов борьба была доведена до последнего решительного конца, и Карл I угодил на эшафот. Для того, чтобы буржуазия могла заполучить хотя бы те только плоды победы, которые тогда уже вполне созрели для сбора, необходимо было вести революцию значительно дальше этой цели; совершенно то же самое было в 1793 г. во Франции, в 1848 г. в Германии. По-видимому, таков на самом деле один из законов развития буржуазного общества. За этим избытком революционной деятельности последовала неизбежная реакция, которая в свою очередь тоже зашла дальше цели. После ряда колебаний установился, наконец, новый центр тяжести, который и послужил исходным пунктом для дальнейшего развития» [6].

Так Энгельс описывает один из законов развития буржуазной революции, происходящей в период, когда пролетариат ещё недостаточно развит и не может играть самостоятельной политической роли, а потому её берёт на себя мелкая буржуазия, способная на краткосрочный период впадать в состояние революционного бешенства, однако ни о каком её «благородстве» или прочности её позиции относительно завоёванных прав и свобод говорить не приходится, даже напротив, можно говорить о противоположности её интересов интересам пролетариата.

3.4. Конец левых как прогрессивной силы

Почему с началом эпохи пролетарской революции мы говорим о конце левых как прогрессивного движения?

Мы говорим об этом потому, что под левыми подразумеваем буржуазное и мелкобуржуазное движение, борющееся на начальном этапе своего развития за разбиение феодальных пут, ограничивающих капиталистический способ производства и его дальнейшее развитие. Левые – понятие конкретно-историческое, присущее определённой эпохе. В сущности, вам уже должно было стать понятно, что когда мы говорим о правых и левых в контексте буржуазной революции, мы просто выделяем две стороны одной медали: если правые представляют собой в эпоху буржуазной революции выразителей срастающихся между собой интересов феодальной аристократии и крупной торгово-промышленной буржуазии, что стремятся сохранить своё выгодное общественное положение, то левые, в свою очередь, представляют интересы мелкой и средней буржуазии, которые при господствующих порядках не имели возможности развернуть полноценную капиталистическую эксплуатацию рабочего класса и потому стремились эти порядки разрушить.

То есть, так или иначе, что правые, что левые несут своё происхождение от буржуазии, выражая своими идеями и действиями материальный интерес различных слоёв этого паразитического класса.

Из всех классов, составлявших общедемократический фронт, только пролетариат остаётся подлинно революционным классом, тогда как остальные классы или деградируют и исчезают, или становятся открыто контрреволюционными. С завершением буржуазно-демократической революции, средняя буржуазия становится консервативной, так как теперь уже она при помощи новооткрывшихся возможностей паразитирует на общественном труде, а потому стремится сохранить своё положение, стремится крепить гнёт и эксплуатацию рабочего класса.

Становится поистине реакционной и мелкая буржуазия, свято защищающая своё мелкотоварное частнособственническое хозяйство, стремящаяся достигнуть положения крупной буржуазии, а потому и смотрящая на пролетарскую революцию либо как на угрозу, либо как на способ обогатиться.

Крестьянство, как уже было сказано, после исчезновения препятствий для полноценного прихода товарного хозяйства в деревню начинает быстрее дифференцироваться: начинается стремительный рост социального неравенства в деревне, тот средний слой крестьянства, класс мелких товаропроизводителей села, который был важнейшей движущей силой Великой французской революции, всё более и более истощается, большей частью пролетаризируется, меньшей — переходит в кулачество.

В таких условиях, в условиях победы капиталистического хозяйства, не приходится говорить о прогрессивности буржуазии ни в целом, ни в частном, а значит всякое крупно-, средне- или мелкобуржуазное движение нельзя считать прогрессивным. Никаким, кроме как консервативным или реакционным оно быть не может. Левое движение из движения прогрессивного, становится движением реакционным: новое материальное положение диктует классам новую общественную позицию и новую политическую стратегию.

Левые становятся главными врагами рабочего движения, борьбу с которыми развернут в своё время коммунисты.

3.5. Итоги по разделу

Стоит подвести раздел о левом движении в эпоху буржуазно-демократических революций к своему логическому концу и тезисно осветить основные выводы.

  1. Деление на левых и правых появилось в эпоху Великой французской революции, когда в Национальном собрании по левую сторону сидели более радикально настроенные сторонники республики, а по правую — сторонники конституционной монархии. С этих пор левыми стали называть радикально настроенных сторонников прогресса, а правыми — консервативные силы. Однако подобное деление является поверхностным и не может быть использовано марксистами.
  2. Левые в Великой французской революции политически были представлены якобинцами, а классово — мелкой и средней буржуазией города и деревни. При этом левые не действовали в одиночку, а пользовались возможностью союза с зарождавшимся пролетариатом в рамках общедемократического фронта.
  3. Правые же были представлены феодальной аристократией, католической церковью и крупной торгово-промышленной буржуазией. Наиболее крупные буржуа эпохи не были врагами старого порядка, а всячески присасывались к нему и старались пользоваться его преимуществами.
  4. По мере завершения буржуазно-демократической революции проявляется противоположность интересов рабочего класса и левых, из-за чего происходит распад общедемократического фронта и последующая контрреволюционная реакция, которая устанавливает более умеренный центр тяжести в виде господства крупной буржуазии посредством республики или новой, буржуазной монархии (в случае если пролетариат достаточно силён, а буржуазия ещё не закрепилась у власти, устанавливается бонапартистская диктатура)
  5. С политической победой буржуазии левые окончательно перестают быть прогрессивной силой, ибо, являясь мелкобуржуазным движением, они не перестают быть и буржуазным движением. А всякое буржуазное движение на этапе пролетарской революции враждебно рабочему классу.

На левых, как и на любое общественное явление, нужно смотреть конкретно-исторически, применяя к его изучению научный метод. Нельзя говорить о каких-то абстрактных «левых», выступающих за абстрактные «свободу, равенство и братство», нельзя рассматривать левое движение само по себе, в отрыве от его классовой основы и от исторических условий. Если мы говорим о левых эпохи буржуазно-демократической революции, то мы говорим о левых как о силе прогрессивной, но если мы говорим о левых в контексте пролетарской революции, то о них мы говорим как о силе реакционной. И мы, научные коммунисты, делаем эти выводы не на основании неких «всеобщих законов развития», под которые мы подгоняем материальный мир, а на основании изучения самого материального мира в его единстве, противоречиях и развитии. В данном случае мы рассматриваем левое движение в конкретных исторических условиях, вскрываем в нём его классовую природу и противоречия.

4. Левые в период пролетарской революции

Осветив в предыдущем разделе основные закономерности развития левого движения в период буржуазно-демократической революции, хотелось бы перейти наконец к историческому опыту левого движения XX века.

Этот опыт, если выделить из него наиболее показательные примеры для нашей статьи, условно можно разделить на следующие категории:

  1. Левые II Интернационала
  2. Российские левые 1900-1922 годов
  3. Левые в Советском союзе до 1953 года
  4. Левые в Советском союзе после 1953 года

Понятное дело, что реальный опыт левых того периода гораздо шире, но полностью его в одной работе уместить вряд ли выйдет. И, более того, даже разбор левых в СССР требует отдельной статьи, поэтому этот вопрос мы в рамках этой работы постараемся уместить в нескольких абзацах.

4.1. Левые II Интернационала

Разговор о левых Второго Интернационала мы начнём, как ни странно, с России, а именно с позиции большевиков в 1914-м году. Позиция эта вполне отчётливо была изложена Лениным в статьях «Задачи революционной социал-демократии в европейской войне», «Европейская война и международный социализм», «Война и российская социал-демократия» [7]. Позиция эта заключалась в признании Первой мировой войны империалистической, ведущейся в интересах буржуазии и направленной против рабочего класса. Большевики выступили за интернациональное единство рабочего класса против буржуазного патриотизма и шовинизма, за превращение войны империалистической в войну гражданскую, то есть за превращение войны буржуазии в войну против буржуазии.

В это же время социал-демократы II Интернационала сделали всё ровно наоборот. Каждая партия II Интернационала, за исключением большевиков, поддержала своё правительство в войне, тем самым предав собственный рабочий класс, на плечи которого ложилось бремя этой войны. Именно рабочий класс гиб на полях сражений, именно он по законам военного времени страдал от переработок, именно он выплачивал растущие налоги и штрафы на производствах. Всё это, естественно, было интересом буржуазии. Но партии II Интернационала это не интересовало. И неспроста.

То, что мы назвали сейчас предательством рабочего класса, в более точной марксистской терминологии называется оппортунизмом.

Сейчас в сторону коммунистов сыплются обвинения, мол, слово «оппортунист» играет роль негативного ярлыка и не имеет под собой никакого действительного содержания. Так вот, господа, когда мы называем кого-то оппортунистами, мы имеем в виду вполне конкретные вещи:

Оппортунизм – это политика соглашательства рабочего движения с буржуазией.

Классовой основой оппортунизма являются мелкая буржуазия и рабочая аристократия, т.е. подкупленная буржуазией верхушка рабочего класса. Из оппортунизма же, к слову, вытекает также и ревизионизм, поскольку для хоть какого-то обоснования своих практических действий во благо буржуазии нужно всячески искажать марксизм и исключать из него всё неугодное, добавляя попутно свои домыслы и извращения.

Ревизионизм - это извращение и вульгаризация научных основ марксизма, являющаяся одним из средств оппортунизма.

Факт существования оппортунизма и ревизионизма активно замалчивается современными левыми, как он в своё время замалчивался левыми Второго Интернационала, а всё потому, что и те, и те сами и являются оппортунистами и ревизионистами.

Левые эпохи пролетарской революции – это частью буржуазные, но, в первую очередь, мелкобуржуазные социалисты, которые при помощи социальной демагогии и маскировки под марксизм паразитируют на рабочем движении и используют его для достижения своих целей. Левое движение (т.е. зашуганный и взбесившийся мелкобуржуазный сброд), обливаясь красной краской, становится оплотом оппортунизма. Левый значит оппортунист, значит антимарксист.

Марксисты рассматривают всякое политическое течение конкретно-исторически, в конкретных исторических условиях, а не с точки зрения абстрактных «левизны-правизны», критерии которых сейчас выдумывают кто во что горазд. Партии II Интернационала как раз представляли собой левых, то есть мелкую буржуазию и рабочую аристократию, завернувшихся в штору марксизма. Однако их подлинное нутро всячески выступало наружу из-под этой шторы, что видно не только на итогах их практической деятельности, но и на теоретических догмах, которые они проповедовали [8].

Оппортунисты II Интернационала заявляли, что пролетариат не может и не должен брать власти там, где он не составляет большинства населения. Никаких теоретических обоснований этого не приводилось, будто бы это утверждение естественно вытекает из основных положений марксизма. Практика революционной борьбы разбила этот тезис: история русской, венгерской, китайской и других революций показали, что пролетариат не только может, но и должен брать власть при наличии такой возможности, а тот факт, что пролетариат не составляет большинство населения никоим образом эту возможность не уничтожает, даже напротив – как правило, в тех странах, где пролетариат не составляет большинство населения, империалистическая буржуазия слабее и неопытнее, а в стране сохраняются многие феодальные пережитки, что подготавливает основу для создания боевого союза пролетариата и крестьянства. Кому на руку утверждать обратное, как не буржуазии?

Оппортунисты II Интернационала утверждали, будто пролетариат не должен брать власти, покуда не выработаны управленческие кадры для будущей диктатуры пролетариата. Практика опровергла и это положение: опыт революции в России и в других странах показал, что управленческие кадры пролетарской диктатуры растут несоизмеримо быстрее после свержения диктатуры капитала, чем при ней. Советская власть выстояла суровые испытания революции и гражданской войны, несмотря на то что никаких готовых управленческих кадров при своём установлении у неё не было. Эти кадры выросли и закалились не за партой, а в бою, с книгой и мечом в руках. Кому на руку утверждать обратное, как не буржуазии?

Оппортунисты II Интернационала выступали против внепарламентских методов борьбы, рассматривали их как опасные и вредные. Практика разоблачила и это заявление. Опыт русской революции показал, что в условиях империализма парламентская борьба представляет собой лишь вспомогательный инструмент, который не может играть главенствующей роли. Буржуазия, особенно окрепшая при господстве монополий, никогда не позволит партии пролетариата прийти к власти через парламент, она сделает всё возможное для предотвращения этого: сфальсифицирует выборы или признает их недействительными, запретит коммунистическую партию или не допустит её до выборов. Опыт первой русской революции наглядно продемонстрировал это. Только революция способна привести пролетариат к политической власти. Кому на руку утверждать обратное, как не буржуазии?

Что же касается ревизионистов из II Интернационала, то приходили они к власти через парламент не вопреки, а по воле буржуазии. Социал-демократические партии на практике оказались опаснейшими врагами пролетариата, не раз предававшими его как будучи во власти, так и вне её. В канун Первой мировой войны социал-демократы провозгласили преступный лозунг поддержки империалистического правительства войне, стравливая пролетариат различных стран, одобряя в парламентах военные кредиты, усиливая давление на рабочий класс, обкрадывали его под предлогом военного положения, отменяя правозащитные законы относительно длительности и условий труда, отбирая демократические права и свободы, право на стачку, право на демонстрации. Социал-демократы обнажили своё истинное нутро и все их красивые лозунги наподобие «война войне» в момент обесценились.

Уже после войны социал-демократы продолжали своё вредительство, на этот раз став пособниками ещё более зверской реакции и фашизма: социал-демократическое правительство в Германии санкционировало подавление пролетарской революции в январе-мае 1919; итальянские социалисты буквально затушили стихийные выступления рабочих в годы красного двухлетия, сопровождавшиеся захватами фабрик, и путём соглашения с буржуазией смогли предотвратить их превращение в революцию, а рабочий класс и крестьянство, не имевшие в ту пору иной, подлинно революционной организации были вынуждены под воздействием оппортунистов-социалистов капитулировать, что впоследствии привело к консолидации сил реакции и установлению фашистского режима.

Впоследствии подобным образом свою роль сыграли и немецкие социал-демократы: они всячески потакали национал-социалистам, а обманутым рабочим мешали участвовать в борьбе против них. Это обернулось тем, что заражённое оппортунизмом рабочее движение не смогло противопоставить ничего надвигающейся фашисткой угрозе, порождённой мелкобуржуазными радикалами и подпитываемой крупным капиталом. Крупный капитал хоть и видел, что оппортунисты социал-демократы оттягивают рабочий класс от революционной борьбы, сознавал, что рабочее движение вопреки этому переживает подъём и что в ближайшие годы, разочаровавшись в оппортунистах, оно соединится с коммунистами, и тогда господству буржуазии наступит конец.

Это осознание привело крупных буржуа к необходимости смены формы своей диктатуры. Буржуазия сделала ставку на фашизм, как на открытую террористическую диктатуру капитала, неприкрытую никакими буржуазно-демократическими свободами и буржуазным парламентарным цирком. Победа фашизма – это, с одной стороны, свидетельство того, что буржуазия слаба и не может управлять по-старому, при помощи буржуазной демократии, а с другой стороны, свидетельство слабости рабочего движения, к которому плотно присосались оппортунисты [9]. Можно вспомнить и другую «услугу», которую оказали левые фашистам: так, в мае 1936 в ходе гражданской войны в Испании, когда рабочему классу нужно было крепкое единство фронта и тыла, анархисты и троцкисты подняли восстание в Барселоне, чем фактически встали на сторону фашистов генерала Франко [10].

Подводя итог относительно левых из Второго Интернационала, стоит только разве что провести аналогию с современной КПРФ, и тогда всё уж точно встанет на свои места. Разве что КПРФ уже превзошла своих европейских предшественников прошлого века, потому что даже Карл Каутский в своё время не успел написать настолько феерически нелепых материалов вроде статьи «12 Д Геннадия Зюганова», в которой автор воздаёт необычайные почести пчёлам, упоминает божественные числа и даже поднимает вопросы диетического питания [11].

4.2. Российские левые 1900-1922

Конечно, левое движение в России появилось задолго до XX века, а именно зародилось оно в середине XIX века в лице революционеров-разночинцев вроде Чернышевского, Герцена и впоследствии вдохновлённых их идеями народников. Однако левые того периода ещё были революционными демократами и играли прогрессивную роль, что обуславливалось неразвитостью капитализма в России. Поэтому в целях экономии мы их пропустим и перейдём непосредственно к российским левым первой четверти XX века.

Перед тем, как, собственно, перейти к их рассмотрению, стоит заметить, что большевики не вполне корректно использовали термин «левые», потому как использовали его в отрыве от исторического контекста и классовой природы.

Для большевиков левые – значит прогрессивные. Левый – для коммуниста прошлого столетия – это революционный демократ. Соответственно поэтому якобинцы были для большевиков левыми, а, например, эсеры и меньшевики нет. По этой же причине большевики причисляли самих себя к левым. А логика была такая: якобинцы были прогрессивной силой своего времени, их называли левыми, коммунисты тоже прогрессивная сила своего времени, значит коммунисты – левые. То есть для большевиков разделение «левые-правые» не носило классовой природы.

Сталин в своей речи «Об индустриализации страны и правом уклоне в ВКП(б)» говорил об этом так:

«Но если троцкистская тенденция представляет «левый» уклон, не значит ли это, что «левые» стоят левее ленинизма? Нет, не значит. Ленинизм есть самое левое (без кавычек) течение в мировом рабочем движении. Мы, ленинцы, входили во II Интернационал до периода начала империалистической войны как крайняя левая фракция социал-демократов. Мы не остались во II Интернационале, и мы проповедовали раскол во II Интернационале потому, что мы именно как крайняя левая фракция не хотели жить в одной партии с мелкобуржуазными изменниками марксизма, с социал-пацифистами и социал-шовинистами.

Эта тактика и эта идеология легли впоследствии в основу большевистских партий всего мира. В своей партии мы, ленинцы, – единственные левые без кавычек. Поэтому мы, ленинцы, не «левые» и не правые в своей собственной партии. Мы – партия марксистов-ленинцев. И мы боремся в своей партии не только с теми, кого мы называем открыто оппортунистическими уклонистами, но и с теми, которые хотят быть «левее» марксизма, «левее» ленинизма, прикрывая «левыми», трескучими фразами свою правую, оппортунистическую природу».

Как видно из цитаты, понятие «левый» у Сталина лишено классового содержания, и его легко можно заменить на слово «прогрессивный» или на слово «революционно-демократический» и смысл оттого не изменится: нельзя быть прогрессивнее марксизма, как нельзя быть «окружнее» окружности: либо мы имеем окружность, то есть такую фигуру на плоскости, у которой все точки равноудалены от её центра, либо имеем что-то другое. Или мы действуем в интересах пролетариата и являемся потому прогрессивными, или действуем в интересах буржуазии и потому являемся реакционными.

При этом большевики никогда не прекращали борьбы с разного рода мелкобуржуазными партиями и группировками, стремящихся замаскироваться под марксизм и воспрепятствовать пролетарской революции. И если принимать во внимание то, что левые — это мелкобуржуазное движение, то мы приходим к пониманию, что на деле большевики вели борьбу с левыми своей эпохи.

В эпоху большевиков левые в России были представлены рядом партий и организаций, крупнейшими и известнейшими из которых были социалисты-революционеры (эсеры) и меньшевики.

Эсеры и меньшевики – это левые эпохи империализма, пролетарской революции, то есть мелкие буржуа, утратившие всякую долю прогрессивности.

Эти левые, как всякие мелкие буржуа, были в массе своей неспособны создать какую-то свою собственную теорию, ввиду всей узости своего кругозора, продиктованной мелкой буржуазии тем подошвенным местом на задворках хозяйства, которое она закономерно занимает в эпоху империализма и развитого промышленного производства. Эта неспособность выработать свою теорию не умаляла потребности мелкой буржуазии идеологически обосновать свои притязания на сладкую жизнь, что выливалось в эклектизм – своеобразные склейки буржуазных теорий с пролетарской наукой (марксизмом). Этот эклектизм в итоге оправдывал так или иначе мелкотоварное хозяйство, отрицал прогрессивную роль крупного промышленного производства, отрицал централизм – одним словом, всё это выливалось в пропаганду скрытого или явного анархизма, наверное, той единственной мелкобуржуазной теории, в которой всё мировоззрение раздавленного крупными конкурентами хозяйчика предстаёт в предельно оголённом виде, без излишних наслоений грима.

Этот эклектизм мелкой буржуазии отличался между собой только пропорцией, в которой замешивались компоненты, но везде и всегда левые отрицали одну фундаментальную вещь – необходимость и неизбежность диктатуры пролетариата в результате классовой борьбы.

Они могут прямо не отрицать классовую борьбу, но даже если её прямого отрицания не будет оглашено, то это ещё не значит, что его действительно не было.

Диктатура пролетариата всегда сопряжена с классовой борьбой, поскольку свергнутые буржуа при поддержке международного капитала стремятся реставрировать свою власть, а классовая борьба в обществе под властью буржуазии неминуемо ведёт к диктатуре пролетариата.

Примером отрицания диктатуры пролетариата и откровенной борьбы с её установлением является лозунг поддержки своего правительства в империалистической войне, который в канун Первой мировой войны провозгласили не только уже знакомые нам левые II Интернационала, но и, например, меньшевики (т.е. левые под маской марксизма) и социалисты-революционеры (эсеры, т.е. левые без явной маски марксизма, но паразитирующие на его атрибутике и требованиях коммунистов), а также всякое другое левачество того времени.

Это подлейшее предательство интересов рабочего класса оправдывалось ими тем, что отечественные капиталисты «не такие уж плохие и жестокие» в отличие от зарубежных, что нельзя «сеять раздор в обществе» в обстановке войны и т.д. и т.п. Тем самым левые становились на защиту отечественного империализма. В этом тезисе левачество полностью солидаризировалось с правыми, что показывало рабочему классу всю искусственность такой постановки вопроса, в котором левые и правые — непримиримые враги. Большевики не только обличили левых в прямой поддержке царизма и российского капитала, но и, как уже было сказано, противопоставили им тезис о поражении своего правительства в империалистической войне. В случае ослабления отечественного империализма, появлялась возможность для рабочего класса свергнуть тиранию помещиков и капиталистов.

Продолжая рассматривать вопрос о различиях левых и правых, мы приходим к тому, что правые и левые отличаются постольку, поскольку орёл отличается от решки.

По мере ухудшения обстановки на фронтах, левые Российской империи решили на словах отказаться от идеи поддержки войны, чем они попытались завоевать популярность у рабочего класса. Однако после своего прихода к власти левые нисколько не отказались от политики царского правительства, фактически от политики правых, и продолжили вести войну «до победного конца», о чём было недвусмысленно объявлено в «ноте Милюкова».

Это практическое подтверждение тезиса, одна из сторон которого была отражена в последних предложениях вышеприведенной цитаты Сталина: левые – это правые, прикрывающие своё реакционное, контрреволюционное нутро трескучей «революционной» фразой и такой же «революционной» атрибутикой.

В сущности, левые есть те же правые, различия их лишь в платформах и методах. Правые, призывая рабочих поддержать империалистическую войну, обыкновенно воют о патриотизме и смерти за «веру, царя и отечество», апеллируют к тезису о том, что есть некий абстрактный родной народ, у представителей которого есть единый общий интерес, не зависящий от классового положения, что есть некая родная страна, принадлежащая всем классам одновременно, а потому нужно всем сплотиться и не раскачивать лодку своими стачками и борьбой за права, ибо всё это помощь врагу. Левые, в свою очередь, поступают разнообразнее. В одной ситуации они сразу обнажают свою сущность, говоря о необходимости поддержать своё правительство в войне, поскольку оно и «не такое реакционное», и вообще в случае поражения в войне трудящемуся люду будет «худо», а потому всё тот же тезис – нужно всем сплотиться. В другой — левые, видя непопулярность военных настроений, могут заворачиваться в штору прогрессивности, на словах отказавшись от поддержки войны, но только для того, чтобы продолжить свою вредительскую деятельность в рабочем классе, укрепляя тем самым позиции буржуазии.

Можно привести пример второго из современности – РРП, открыто троцкистская организация, «решительно осудила» спецоперацию на Украине и погнала своих активистов на убой под дубинки ОМОНа под предлогом «митингов против войны», которые на деле совершенно для властей безобидны (хотя бы ввиду крайней малочисленности демонстрантов) и только позволяют им обнаружить недовольных (а ведь среди участников этих митингов могут затесаться и просто несознательные пролетарии, по той или иной причине поддавшиеся на провокации). Для РРП же это способ набрать «политические очки», поиграть в большую политику, чтобы потом тыкать всех своих оппонентов лицом в эту «практическую деятельность партии». Таким образом, мы хоть и говорим о левых и правых как о двух сторонах одной медали, мы должны всё же учесть, что различие между ними очевидно есть. И заключается оно в тех специфических приёмах и методах, которые они применяют.

Возвращаясь к политике большевиков по отношению к левым, то надо снова указать на то, что коммунисты и левые – непримиримые враги. Большевики допускали тактические сделки с левыми в преддверии буржуазно-демократической революции, когда мелкая буржуазия ещё могла сыграть на пользу рабочего движения. В это время в партию большевиков и попали неустойчивые элементы из числа бывших эсеров и меньшевиков, в частности – Лев Троцкий. Но, как только первый акт отгремел – пал царизм в ходе Февральской революции, левые закономерно сделались предельно реакционной силой.

Уже в ходе начала пролетарской революции в октябре 1917-го левые и правые объединились в единый фронт контрреволюции. Всякие разногласия между правыми и левыми тут же рассеялись и проступило наружу их кровное родство: либералы, консерваторы, черносотенцы, националисты, эсеры, меньшевики – все они объединились в едином порыве ненависти к советской власти, встав под знамёна белого движения. Впоследствии мелкобуржуазные элементы будут снова, прикрываясь левой фразой, бить по пролетарской диктатуре. Так было в ходе Кронштадтского мятежа, когда белогвардейцы смекнули, что можно воевать против Советской власти под её же лозунгами, так было и в ходе борьбы троцкистов против коммунистов внутри партии, когда первые, используя марксистскую фразеологию, старались ввести членов партии в заблуждение, способное нанести делу революции непоправимый ущерб, а после и вовсе, прикрываясь своим якобы принятием генеральной линии партии, просто-напросто переходили к закулисной борьбе с коммунистами, не гнушаясь сотрудничества с разведками фашистских государств и терроризма.

Как уже было сказано, ревизия марксизма, т.е. его извращение, доведение до своего антипода в угоду буржуазии, есть неотъемлемая черта левых, прикрывающихся коммунизмом.

Левые стремятся паразитировать на рабочем движении, стремятся подчинить его себе и высасывать из него все соки. По этой причине они нередко обливаются красной краской и объявляют себя марксистами. Так было в европейских социал-демократических партиях II Интернационала, с Марксом на устах проповедовавших классовый мир и отрицание диктатуры пролетариата.

Так было и в России начала XX века. Экономисты, хвостисты и всякая другая меньшевистская падаль уверенно пытались сорвать революцию, жаждая, чтобы рабочий класс блуждал впотьмах, без сильной и направляющей движение коммунистической партии, чтобы если эта партия и была, то была разрозненной, невнятной, чтобы эта партия шла не в авангарде борьбы, не вела рабочих, а тащилась позади самых отсталых частей пролетариата. Большевики разоблачили эту попытку меньшевиков дезорганизовать рабочее движение и разгромили левых как на научно-теоретическом поприще, так и на практике революционной борьбы.

Несмотря на попытки меньшевиков по срыву митингов и забастовок, по уводу революционного движения в болото реформизма, большевики уверенно вели рабочий класс к революции. Ленин в своих работах «С чего начать?», «Что делать?» и «Две тактики социал-демократии» разгромил позиции меньшевистского левачества, замаскировавшегося под марксизм, а в работах «Империализм как высшая стадия капитализма», «Война и российская социал-демократия», «Пролетарская революция и регенерат Каутский» разоблачил оппортунизм партий II Интернационала и показал, что ревизионизм (т.е. теоретическое искажение марксизма в интересах буржуазии) и оппортунизм (т.е. практическое предательство рабочего класса) неразрывно связаны, что оба этих явления носят в основном мелкобуржуазный характер и что долг коммунистов бороться против всякого ревизионизма и оппортунизма, против левых.

4.3. Левые в СССР

Но вот 1922-й год, завершилась гражданская война. И что, стало быть, и левые завершили своё существование в нашей стране? Как бы не так.

Как уже было сказано, классовая борьба продолжается даже с завоеванием политической власти пролетариатом, а значит и левые, как прислужники капиталистов, продолжают своё существование.

Ярким представителем левого извращения марксизма является троцкизм, причём отнюдь не только в том значении, в котором его неверно употребляет большое число людей. Потому что троцкизм это не взгляды и идеи Л. Д. Троцкого, а мелкобуржуазное движение на службе мирового империализма, имеющее своей целью дезорганизовать пролетарское движение, подорвать работу коммунистов, сохранить или реставрировать капитализм при помощи различных приёмов, начиная от простой ревизии марксизма, заканчивая террористической деятельностью при содействии иностранных государств.

Этот вопрос неоднократно уже поднимался в марксистской литературе, в частности можно обратиться к Разделу 4 статьи «Троцкистская природа НСДР», где раскрывается понятие троцкизма.

Впоследствии, после серьезного ослабления диктатуры пролетариата в результате нападения на СССР гитлеровской Германии троцкистам удастся совершить внутрипартийный и государственный перевороты в СССР (1952-1953), а затем и в других странах строящегося социализма и народной демократии. После чего установившийся в стране режим хрущёвско-брежневских ревизионистов начнёт всячески искажать марксизм в интересах советского социал-империализма.

Об этом написано в наших статьях о Мартовском перевороте, о Внутрипартийной контрреволюции в КПСС и о том, как ревизионисты свели марксизм к религии. Поэтому останавливаться на этом не будем, ибо тема левых в СССР слишком обширна и заслуживает отдельного внимания.

Марксисты показали, что единственным революционным классом современности является пролетариат – это положение прозвучало ещё в середине позапрошлого века в «Манифесте коммунистической партии», и оно было на практике доказано спустя более чем полвека, когда коммунисты повели рабочий класс России к пролетарской революции, когда силы старого мира: кулаки, фабриканты, банкиры, мелкие производители, бюрократы, помещики – одним словом, буржуазные силы всех величин и окрасок вели непримиримую борьбу против пролетариата и его партии.

Но партия рабочего класса выходила из этого противостояния победителем, пока объединённые силы мирового империализма не нанесли удар по стране Советов. Этим была подорвана сила коммунистов. Троцкисты, совершившие в 1953-1985-х годах контрреволюционные государственные перевороты в СССР и в других странах диктатуры пролетариата, утопили пролетарское движение в болоте ревизионизма и оппортунизма. Опыт контрреволюции середины прошлого века стал трагичным уроком для коммунистов, который в очередной раз показал – классовая борьба не прекращается ни на минуту вплоть до победы коммунизма. В этой борьбе пролетариат не может положиться ни на кого, кроме себя, поскольку только он является единственным общественным классом, способным проложить всему человечеству путь в будущее.

4.4. Итоги по разделу

Стоит теперь подвести итоги и по этому разделу.

  1. В начале XX века левые в Европе были представлены оппортунистами II Интернационала, которые проповедовали классовый мир, в период Первой мировой войны разжигали шовинизм, а после стали пособниками реакции и проводниками фашизма. Большевики разоблачали этих прислужников империализма и подняли знамя подлинной революционной демократии нашей эпохи.
  2. Левые появились в России в середине XIX века и были представлены мелкобуржуазными революционными демократами в лице революционеров-разночинцев (Добролюбов, Белинский, Герцен, Чернышевский и др.), сочетавшими идеи утопического социализма и крестьянской революции. На тот период времени левые играли прогрессивную, буржуазно-демократическую роль, так как капиталистические отношения были недостаточно развиты, а эксплуатация рабочего класса меркла перед варварством крепостничества.
  3. С обострением классовой борьбы пролетариата и буржуазии интересы мелкой буржуазии приходили в столкновение с интересами рабочего класса, и левое движение теряло свой прогрессивный характер, процесс чего в России завершился окончательно в канун Великой Октябрьской революции.
  4. В Советском союзе левые были представлены в основном троцкистами (были ещё и бухаринцы), которые в 1952-1953 годах совершили внутрипартийный и государственный перевороты, после чего в СССР установилась диктатура буржуазии и Советский союз стал социал-империалистическим государством, а КПСС оплотом оппортунизма, извращающим марксизм.

В период борьбы с меньшевистским левачеством Ленин и большевики выдвинули следующий тезис:

«Прежде, чем объединяться, и для того, чтобы объединиться, мы должны сначала решительно и определённо размежеваться».

Этот тезис абсолютно логичен и верен, ибо нельзя вести рабочий класс на борьбу, имея в своём лагере предателей, капитулянтов и двурушников, а именно ими и были левые. Большевики правильно указали на необходимость размежеваться с мелкобуржуазным левачеством в лице вредителей-меньшевиков и заграничных оппортунистов из II Интернационала и выстроить единую и сплочённую революционную партию рабочего класса.

История рабочего движения в России – это история борьбы коммунистов против левых, история борьбы марксизма с мелкобуржуазным эклектизмом, замаскировавшимся под марксизм, борьбы с ревизионизмом и оппортунизмом. Без освобождения рабочего движения от щупалец левачества невозможно организовать пролетариат в единую политическую силу.

5. Вульгарно-буржуазное понимание левых

Теперь же ласковые слова стоит сказать и насчёт буржуазной трактовки разделения левых и правых. На сайте masa.media дано следующее обоснование деления на левых и правых:

«Первоначальное деление на «правых» и «левых» в политике появилось во время Французской революции (1789–1799 годы) в местном Национальном конвенте (парламенте). Тогда фельяны — сторонники конституционной монархии и сохранения устоявшегося положения вещей — сидели в правой части зала. Посередине находились жирондисты — умеренные сторонники республики. Слева расположились якобинцы, которые выступали за радикальные перемены. С тех пор правыми стали называть тех, кто хотел сохранить существующее положение, статус-кво; а левыми — тех, кто выступал за преобразования».

Самое занимательное в этом утверждении даже не то, что сторонники конституционной монархии (!) – фельяны, заседали якобы в Национальном конвенте, существовавшем во Франции уже после краха монархии и во время существования которого всякого, кто даже просто подозревался в сочувствии монархии, могли не только предать осуждению, но и казнить на гильотине как роялиста [прим. – имеется ввиду период Якобинской диктатуры]. Это не самое занимательное, поскольку такая безграмотность в целом свойственна буржуазному научпопу и не вызывает какого-то особого удивления, ведь в буржуазной научной работе автор вряд ли бы перепутал Законодательное собрание с Национальным конвентом. Самое занимательное здесь кроется во всей обтекаемости формулировок. Но для более чёткого понимания этого стоит рассмотреть определение далее:

«В конце XIX—начале XX века политические движения стали ярче проявлять себя и между ними появились более явные различия. Левые отстаивали интересы рабочего класса и крестьян. Главной ценностью для них было социальное и экономическое равенство. Они боролись против классового деления общества, за активную роль государства в экономике и за ограничение или отмену частной собственности. Правые представляли интересы аристократии и буржуазии. Высшей ценностью для них была личная свобода, из которой вытекала идея естественного неравенства. Они придерживались идей капитализма и выступали за то, что роль государства в экономике должна быть минимальной»

Действительно, с XIX века политические движения становятся более оформленными: они более не обряжаются ни в античные тоги, ни в мантии христианских проповедников, как это было, например, во время Английской буржуазной революции. При этом, утверждают авторы статьи, левые боролись за права рабочего класса и крестьян, а главной целью для них было достижение социального и экономического равенства. Здесь и кроется вся сущность манипуляций.

Согласно этой трактовке в «левых» можно постараться вписать и коммунистов, и анархистов, и социал-реформистов, что означает закидывание в один котёл, скажем, Сталина и Троцкого, Ленина и Каутского, Энгельса и Дюринга, Маркса и Прудона. Всех их, на основании их же слов, можно записать в противников капитализма. В этом же котле мешаются наука и идеология (в значении ложного мышления), материализм и идеализм, диалектика и метафизика. В итоге на обозрение публики выливается смердящая бесформенная масса с плавающей на её поверхности табличкой «левые». А происходит это оттого, что буржуазные учёные всегда склонны судить о том или ином движении по его собственным словам. О смехотворности и вульгарности подобного подхода можно сказать хотя бы то, что опытный человек никогда не будет судить о другой персоне на основании того, что эта персона сама думает о себе. Как нельзя объективно судить о человеке на основании его автобиографий, так нельзя научно судить и о политическом движении на основании его же лозунгов. Это прямая дорога к заблуждению. «Люди всегда были и всегда будут глупенькими жертвами обмана и самообмана в политике, пока они не научатся за любыми нравственными, религиозными, политическими, социальными фразами, заявлениями, обещаниями разыскивать интересы тех или иных классов», — писал Ленин.

Марксизм показал, что политические идеи не возникают из эфира и не являются независимыми сущностями, а напротив, появляются в определённой общественной парадигме по воле тех или иных общественных сил, в классовом обществе представленными классами. Политика сама по себе была бы невозможна и бесполезна, если бы не хозяйственная деятельность человека. Политика есть сфера общественной жизни, неразрывно связанная с государством. Мы не можем говорить о политике, то есть о распределении власти человека над человеком, в первобытном мире, как не можем говорить о наличии углов у окружности. Однако стоит нам рассмотреть разложение первобытно-общинного строя, как мы увидим непосредственную связь между выстраиванием классового деления общества с одной стороны и возникновением государства с другой. Государство и, соответственно, политика как сфера властвования над людьми возникают только тогда, когда мы приходим к экономическому, хозяйственному разделению общества на противоборствующие классы. Политика – это продукт хозяйственных отношений, продукт классовой борьбы. Это и есть научный подход, подход, рассматривающий политику и государство не в вакууме, не в отрыве от их природы происхождения и от их многолетней истории, а совершенно обратным образом.

Подходя с таким методом к изучению политики, мы, в конечном счёте, должны прийти к классовости любого политического течения. Раз общество разделено на противоборствующие классы, раз существует классовое общество, в котором хозяйственное положение одного общественного слоя не только позволяет ему эксплуатировать людей, относящихся к другому, но и делает эту эксплуатацию единственным средством поддержания его жизнедеятельности, то мы приходим и к тому, что любое политическое течение будет отражать интересы того или иного класса. И важна тут далеко не формальная сторона вопроса, потому что при формальном, поверхностном отношении невозможно верно определить, чей интерес выражает то или иное движение, тем более, если все они на словах стоят за всё самое лучшее. Научные коммунисты определяют это на основе ряда факторов: среда происхождения движения, его социальный состав, источники его финансирования, его история, его теоретический фундамент и прежде всего на основе той практики, в которой это движение себя проявило. Этот научный подход был уже не раз продемонстрирован нами в предыдущих разделах этой работы.

На словах, в своих резолюциях и лозунгах, все они стоят супротив капитализма, но как дело доходит до практики, оказывается, что дело обстоит иначе. То же самое касается и анархистов, которые за почти двухвековую историю своего существования занимались и занимаются таким же паразитированием на рабочем движении. Буржуазные политологи же смело называют их «рабочими партиями».

Метод буржуазной политологии, когда мы опираемся на чисто поверхностный анализ лозунгов и заверений, после чего выделяем некие критерии «левизны-правизны», при помощи которых фасуем политические течения на декартовых координатах, является полнейшей спекуляцией. Это нужно только для того, чтобы поставить марксистов, руководствующихся научным методом, в один ряд со всякими крикунами, оппортунистами и просто идиотами. Эта спекуляция создаёт иллюзию, будто дело вовсе не в классовой борьбе, не в классовости политических течений, а просто в комбинации неких положений и теорий, ибо обратное утверждение разрушало бы видимость плюрализма политических течений, создающего иллюзию выбора: «Смотрите же, мы живём в мире, где нет ничего невозможного, вы можете обустроить общество как захотите, приходите, выбирайте какие теоретические положения вам нравятся, собирайте своё мировоззрение, а потом определяйте к какому политическому течению вы относитесь! И не забывайте, что все они равноправны и находятся в одной плоскости».

Подобный подход отрывает голову от тела, политику от способа производства и конкретных исторических условий, а суть его состоит в том, что он пытается представить дело так, будто общество не подчиняется никаким объективным законам, а меняется от господствующего в нём мировоззрения. Здесь голова не только отрывается от тела, но и вся эта расчленённая конструкция становится вверх тормашками. Процесс общественного развития предстаёт в таком свете, будто он зависит от состояния сознания людей, а не наоборот. Возникает иллюзия, будто человечество может менять общественные модели как перчатки, стоит ему этого только захотеть. На деле, конечно, это всё является гиперболизированным выражением мышления буржуазии, которая, действительно, может менять свою идеологию как захочет: «Нужно свергнуть власть феодалов? – Пожалуйста, возьмём на вооружение философский материализм. Нужно удержать рабочих в узде? – На помощь придут идеализм и поповщина. Не помогает? – Разыграем спектакль политической борьбы между различными политическими течениями в рамках нашей парламентской системы. Дело совсем плохо, рабочие стучат прикладами винтовок в ворота наших дворцов? – Ну что же, надо «сплотить нацию» под знамёнами фашизма (т.е. террористического либерализма, приправленного острой социальной демагогией) и черносотенства, а её «врагов» отправить в сырую землю». Вот и хвалёное политическое разнообразие и хвалёный плюрализм при диктатуре капитала. Когда нужно урезать социальное обеспечение и приватизировать прибыли, на помощь приходит либерализм, когда же настало время национализировать убытки и поработить профсоюзы, буржуазия окрашивается в цвета этатизма всех возможных сортов. Когда рабочее движение поднимает голову, буржуазия идёт к социальной демагогии, распространяет всюду социал-демократических, социал-либеральных и других левых. В действительности, как выразился когда-то Ленин, они подобны обыкновенному редису – красные снаружи, белые внутри.

А если вернуться к тому, что при использовании метода буржуазной политологии, мы приходим к выводу, будто общество меняется от хаотичного изменения господствующих идей, то стоит подчеркнуть, что это максимально неисторичный, ненаучный вывод.

«Вот в Средневековье жизнь человека была непростой и полной лишений только потому, что человек не знал, как правильно вести хозяйство. А вот догадались бы короли активно внедрять деньги в экономику, а все феодалы отказались бы от крепостного права и превратили своих крестьян в наёмных работников, распустили бы крестьянские хозяйства, создав вместо них подобие современных агрохолдингов, а на остальной земле построили фабрики, то вот тогда бы человечество давно бы ушло вперёд и сэкономило несколько столетий!» — вот до какой нелепицы можно договориться, рассуждая на основе этой идеи. Ключевое в этом рассуждение — частица «бы», которая подразумевает то, что в истории что-то могло бы пойти принципиально иным образом, как будто история есть совокупность каких-то оторванных друг от друга вероятностей и воля отдельных исторических личностей, а не область действия объективных законов развития. И ведь многие буржуазные издательства и занимаются подобным приложением к истории этого сослагательного наклонения, которого, как известно, она не терпит.

История развития исторической науки и критика исторического идеализма — это уже предмет совершенно другой статьи, которая также должна выйти в ближайшие месяцы, поэтому дополнительно здесь пояснять ничего не будем.

Подводя какой-то закономерный итог относительно буржуазной политологии, безусловно, напрашивается вывод о её ненаучности и полной подчинённости интересам капитала (вот это новость!). Одна из важнейших задач этой лженауки состоит в уравнении марксизма (т.е науки) со всякого рода буржуазным идеологическим шлаком, в частности, это проявляется замешиванием марксистов в разряд левых. Буржуазные политологи ставят на один уровень марксистов и с анархистами, и с социал-демократами, и с псевдомарксистами. Буржуазные политологи как бы «независимо» и «надклассово» производят сравнение различных политических течений (естественно, не обозначая себя как буржуазных политологов). Абсурдность подобного уравнивания равнозначна тому, что мы ставим на одну планку математику и нумерологию, или астрономию и астрологию, «независимо» рассматривая их как совокупность неких теоретических установок. Однако в подобном сравнении мы непременно должны занять либо научную позицию, либо антинаучную, либо отказать в уравнении математики и нумерологии, астрономии и астрологии, либо занять «центристскую позицию» и приравнять их, что означает по факту переход на позиции антинаучные.

С рассмотрением политических течений происходит то же самое. Любая «надклассовость», в том числе в ходе научной деятельности, есть классовость в интересах буржуазии. Или мы становимся на позиции последовательного исторического материализма, или на позиции идеалистической спекуляции.

Научный социализм или иначе марксизм есть наука пролетариата. Пролетариат ввиду своего классового положения заинтересован познать мир таким, какой он есть, без всякого искажения. В идеологии же, которая субъективно и деформировано отражает реальность, заинтересованы эксплуататоры-буржуа. Буржуазная идеология, неважно какая — идеология либерализма, консерватизма, оппортунизма, изначально имела своей целью защитить капиталистический строй и буржуазию от рабочего движения, затушевать классовую борьбу и противоречия капитализма. И уже в соответствии с этой целью идеология выстраивала свои «научные» изыскания. Вот и отличие марксизма от идеологии любого сорта.

О метафизичности буржуазной политологии и говорить нечего: для них любое политическое течение — это нечто застывшее и неподвижное. Так, одни буржуазные политологи относят марксистов к этатистам, а другие, напротив, к противникам этатизма. Хотя, в сущности, марксисты являются ни сторонниками, ни противниками этатизма.

Для марксиста нет никакого абстрактного государства, которое стоит поддерживать или не поддерживать, укреплять или ослаблять, как представляют дело апологеты буржуазии. Для марксиста есть или буржуазное государство, диктатура буржуазии, или пролетарское государство, диктатура пролетариата, и марксист на этапе социалистической революции говорит: «нам нужно пролетарское государство, но для его строительства нам нужно разрушить государство буржуазное, а на этапе завершения коммунистической революции общество со знанием марксистской науки будет «растворять» государство, превращая его из аппарата управления людьми в аппарат управления производственными процессами, с чем государство, собственно, и заканчивается». Подобная тонкая конкретика и диалектика марксистской позиции не укладываются в метафизичный узколобый концепт буржуазных учёных.

В заключении этого раздела стоит сказать, что коммунисты стоят вне всяких политических координат, они не относятся ни к левым, ни к правым, ни к сторонникам этатизма, ни к его противникам, ибо сама модель подобного рассмотрения общества является глубоко антинаучной, а левые и правые представляют собой просто две стороны одной медали.

6. Заключение

Какой итог можно вынести исходя из вышеизложенного? Вполне очевидно, что данный очерк не может быть самым что ни на есть сильным доводом против буржуазной трактовки «левизны-правизны», однако материал к размышлению он должен был предоставить в достаточном количестве. Ясным кажется и то, что заинтересованный в изучении вопроса не будет довольствоваться этим материалом, а копнёт глубже.

Целью этой статьи мы ставили дать читателю общее материалистическое представление о левых, раскрыв коренную противоположность их коммунистам, и хоть ряд важных вопросов пришлось опустить или затронуть бегло, данную работу мы находим вполне отвечающей этой цели. Кроме того, многие вопросы, затронутые в работе, получат в дальнейшем более тщательную разработку.

В заключение же хотелось добавить лишь то, что задача всякого сознательного пролетария, всякого коммуниста и марксиста неустанно трудиться над своим знанием теории, поскольку без знания теории нельзя быть уверенным, что вас не заведут в болото очередные Каутские, Рудые и Зюгановы. Только являясь носителем коммунистического мировоззрения и только в полной мере овладев марксизмом, человек сможет стать передовым борцом за будущее человечества.

Что же до левых, то их место у клозета мировой истории.

7. Библиография и источники

  1. Ш. Х. Маммаев Как строить партию?. - Махачкала: Наука марксизм, 2022. - 45 с. URL: https://marxist.science/books/how-to-build-the-party
  2. Не рубите, мужики! // Наука марксизм URL: https://vk.com/marxist_science?w=wall-145965198_6935
  3. Худайбердиев А. А. Почему незнание теории смертельно: на примере Союза антимарксистов // Наука Марксизм. - 2021 URL: https://vk.com/@marxist_science-pochemu-smertelno-neznanie-teorii-na-primere-souza-antimarks
  4. Заявление новых красных // Новые красные URL: https://vk.com/@marxist_union-zayavlenie-novyh-krasnyh
  5. Токин И. П. Ленин о Великой французской революции. - М.: Партийное издательство, 1932
  6. Энгельс Ф. Об историческом материализме // Карл Маркс. Избранные произведения. - Москва: Госполитиздат, 1940
  7. Ленин В. И. Полное собрание сочинений. - Т. 26. - М.: Издательство политической литературы, 1969
  8. Сталин И. В. Об основах ленинизма // Вопросы ленинизма. - М.: Госполитиздат, 1952
  9. Димитров Г. Наступление фашизма и задачи Коммунистического Интернационала в борьбе за единство рабочего класса против фашизма. - 1-е изд. - Наука марксизм, 2022
  10. Ферр Г. Лев Троцкий и Майские дни в Барселоне 1937 г. // Марксистский клуб Махачкалы. - 2022
  11. На часах уже 12 – без пяти или 12 «Д» Геннадия Зюганова // КПРФ URL: https://kprf.ru/activity/elections/158189.html
  12. Комиссия при ЦК ВКП(б) «Краткий курс истории ВКП(б)». – Москва: ОГИЗ – Госполитиздат, 1946.

Остались вопросы?

Заходи в наш чат в Telegram.